Не знаю, сколько я так сидела. Городской шум мало-помалу затих, отбили вечернюю зорю, и за окнами совершенно стемнело. Меня наконец перестало колотить. Я хотела было пойти к Роберту, потом подумала, что лучше сейчас его не трогать. Не надо докучать им с Фрэнсис. Я упала в постель, надеясь уснуть и положить конец этому ужасному дню.
Проснулась я от тусклого света, сочившегося сквозь облака. Мне снились лошади. Я медленно ехала вдоль высокого обрыва над морем, глядя на пенистый прибой далеко внизу. Воздух казался густым и пропитанным солью, но мне нравилось, как пахло – водорослями и волнами. Я спешилась и, подойдя к краю обрыва, остановилась и стала смотреть, как волны накатывают на берег и бьются о черные скалы. Там, внизу, что-то застряло между двумя зазубренными валунами и покачивалось на воде. Мертвое тело? Потом я увидела, что в море плавают обломки и мусор, и поняла, что это остатки разбившегося корабля. Армада? Говорили, что испанцев выбросило на побережье Ирландии. Ирландия…
– Матушка! – Кто-то тряс меня за плечо. – Матушка, помогите!
Из бушующего моря меня перенесло в Эссекс-хаус. У моей постели стояла Фрэнсис. В тусклом свете я увидела ее заплаканное лицо.
– Что такое?
– Роберт! Он не просыпается. Мне кажется, он… он без сознания.
Я выбралась из постели и, накинув халат, бросилась следом за ней в их спальню. От двери к кровати вела дорожка из сброшенных одежд. Я откинула полог и увидела распростертого на постели Роберта. Он не спал, но ни на что не реагировал.
– Пьян? – спросила я, надеясь на это.
Ох, пусть окажется, что он просто пьян! Кристофер же напился. Так они отгораживались от всего, что было слишком болезненным, чтобы принять это без колебаний. До меня долетал запах его дыхания, но от него не веяло ни элем, ни вином. Запах был незнакомый, сладковатый.
– Роберт! – Я затрясла его, но он не пошевелился; я обернулась к Фрэнсис. – Что он принял? Ты ничего не находила в комнате? У кровати?
– Я не искала. Когда я не смогла его разбудить, то бросилась прямо к вам.
– Давай поищем. Повсюду.
Дрожащими руками я принялась шарить ладонями по простыням и одеялам, пытаясь нащупать предательский флакончик. Ничего. Я опустилась на пол и заглянула под кровать, потом поискала на подоконнике и за всеми сундуками.
– Что было вчера вечером? Он отправился в постель в нормальном состоянии?
– Он прочитал бюллетень от секретаря Герберта. Несколько раз его перечитывал. Потом долго сидел молча. Потом явился Гелли. Он был в бешенстве. Потом пришел пьяный Кристофер. Они кричали и грозились отомстить, а Роберт все сидел и молчал. Наконец они оставили нас в одиночестве. Только тогда Роберт заговорил. «Мне конец» – вот что он сказал. Я попыталась убедить его, что это не так. У нас есть дети, у нас есть мы, у нас есть молодость и здоровье – всего этого никто не отнимет. Но он лишь молча качал головой. Я не сдавалась. Я напомнила ему, что это самые главные вещи. «Без них все богатства, чины и положение в обществе ничего не стоят. Вспомните Бёрли с его подагрой. Для него каждый день был пыткой, несмотря на высокую должность и милости королевы».
– И что он ответил?
– Ничего. Он лишь качал головой. Тогда я поступила так, как поступаю с детьми. Я ласково сказала: «Ложись в постель и поспи». Он подчинился, забрался под одеяло и уснул в моих объятиях. – Она вздохнула. – Ну или я так думала. Но пока я спала, он, должно быть, встал и что-то принял – какую-то настойку или снадобье, возможно, чтобы крепче уснуть, – но я не знала, что у нас есть подобное лекарство.
– Пошли кого-нибудь за врачом! Нужно найти флакон!
Я снова оглянулась на Роберта, бледного и бездвижного.
Оставшись в комнате одна, я принялась лихорадочно все обыскивать. Где же может быть этот злосчастный флакон? Я взяла массивную, с серебряной рукоятью, трость Роберта и провела ею по верхушкам шкафчиков, потом переворошила их содержимое. Я ощупала веревочное днище кровати снизу, потом остановилась. Это было совсем уж глупо. Мужчина не станет с таким тщанием прятать пустой бутылек – только полный. Одно из окон было приоткрыто; в щель дуло. Отдернув плотные занавеси, я открыла раму и выглянула вниз. Под окном, полускрытая кустами, валялась фляга. Я бросилась вниз и, раздвинув ветви, потянулась за ней. Мои пальцы сомкнулись вокруг горлышка, и я вытащила ее из зарослей.
Она оказалась пуста, но от нее исходил тот же самый сладковатый запах, что и от дыхания Роберта.
Когда я вернулась в комнату, наш врач уже пришел и, склонившись над Робертом, слушал его грудь.
– Нашла! – выдохнула я, сжимая в руках флягу.
Врач Роберт Пауэлл обернулся на голос и забрал у меня бутыль. Он поискал этикетку, потом встряхнул:
– Внутри немного осталось. Принесите какую-нибудь чашку.
Через мгновение чашка была у него в руке, и он вылил в нее из фляги небольшое количество зеленоватой жидкости.
– Я знаю, что это за средство, – сказала Фрэнсис. – Он привез его с собой из Йорк-хауса. Его давали Роберту во время болезни, чтобы унять рвоту.
– Кто давал? – резким тоном спросил Пауэлл.
Он понюхал жидкость.
