– Вы правы, – сказал Роберт, крутя яблоко в пальцах, как будто не понимал, что с ним делать. – Все равно я всегда терпеть не мог турниры. Сплошные расходы. Да еще тратить время, придумывая образ. Ну их к черту. Все, чего я хочу, – это продления откупа на налог на сладкие вина. Теперь, оскорбив меня, она может развернуться и отдать его мне. Возможно, именно затем она продемонстрировала свою немилость так публично.
– Вы мечтатель, Роберт. И всегда им были. Она демонстрирует немилость, потому что она злая женщина и получает от этого удовольствие.
– Она далеко не так проста, – вмешалась я. – Нам сейчас лучше молчать.
– У меня нет выбора. Я не могу больше ей писать.
– Ну еще бы! – воскликнул Кристофер.
Тут появился управляющий Роберта, Гелли Мейрик. Он, по обыкновению, хмурился. Он был до чрезвычайности предан Роберту, но отличался вспыльчивостью.
– Что вы торчите дома, как старый дед? – спросил он.
По пятам за ним следовал Генри Кафф, ученый секретарь, ведавший иностранной корреспонденцией. Опустившись на одно колено, он протянул Роберту письмо, и тот дрожащими руками взял его.
– Ну? – в один голос спросили Кристофер и Гелли.
– Я вскрою его без посторонних глаз, – сказал Роберт, прижимая письмо к груди.
– Вы что, нам не доверяете? – спросили они.
– Я имею право прочитать личное письмо без свидетелей! – отрезал Роберт, поднимаясь и поплотнее запахивая халат.
С этими словами он удалился к себе в спальню.
Я с надеждой обернулась к Каффу. Если из дворца и не пришло приглашения, то хотя бы наши заграничные союзники помнят о нашем существовании.
– Может, вы скажете… – заикнулась было я.
– Прошу прощения, – отвечал тот. – Я не имею права ничего говорить вам о письме.
– Оно скреплено королевской печатью, – сказал Гелли. – Мы же не дураки. Оно не из Франции, не из Швеции и не из России. Откуда еще тогда ему быть, если не из Шотландии?
– Давно пора, – буркнул Кристофер. – Наигравшись в независимость, Роберт позволит нам прочитать его. Возможно… возможно…
– Не вздумайте даже произносить это вслух, – предостерегла я.
Все эти заигрывания с Яковом VI казались мне бессмысленными. Совершенно очевидно было, что Яков не станет делать ничего такого, что могло бы поставить под удар его отношения с Елизаветой, а если и станет, то уж точно не ради опального придворного. Да, Яков начинал терять терпение, но Роберт ничем не мог ему помочь.
Я вышла из комнаты. В последнее время я все больше и больше предпочитала общество Фрэнсис и внуков компании этих вздорных, раздраженных мужчин. Череда напастей превратила ее в существо, готовое вспыхнуть по любому поводу. Она дала согласие на брак своей дочери с Роджером Мэннерсом, графом Ратлендом, но лишь потому, что строптивая девчонка вообразила, будто влюблена в него.
– Очень сложно спорить с пятнадцатилетней девицей, – согласилась я с ней.
«Да и дальше проще не становится», – подумала я про себя, но говорить ей этого не стала.
Пенелопа с Дороти едва ли с возрастом стали покладистее и уступчивей.
– Возможно, вместо нее у меня будет еще одна дочь, – сказала Фрэнсис, когда мы закончили сокрушаться относительно своенравных дочерей.
Так она объявляла, что они с Робертом снова ждут ребенка. Значит, с тех пор, как его выпустили на свободу, они с ним смогли утешить друг друга старым испытанным способом. Я была рада это слышать.
– Все равно кто, лишь бы здоровенький был, – отбарабанила я избитую фразу.
– О да, в этот раз я прекрасно себя чувствую, – сказала она. – Да простит меня Бог, я знаю, что это эгоистично с моей стороны, но до чего же я счастлива, что Роберт сидит дома, а не болтается неизвестно где.
Робу-младшему, его тезке, было уже девять, но он предпочитал домашние занятия играм на улице. Возможно, он станет ученым или священником. Я не расстроюсь, если увижу конец военным амбициям мужчин семейства Деверё. Роб с его копной золотистых кудрей был мечтательным ребенком, любившим сочинять истории. Ему сейчас столько же, сколько было моему Роберту, когда его отец погиб и он унаследовал графский титул. Быть может, жизнь дарует ему привилегию заниматься вещами, более соответствующими его натуре, вместо того чтобы вынужденно прокладывать себе дорогу в этом мире прежде срока.
Когда Роберта освободили, Фрэнсис убрала свои черные платья, но все равно одевалась очень скромно. Поскольку нас никуда не приглашали, нехватка средств на покупку модных нарядов в глаза не бросалась. Мы проводили вечера в тихих разговорах, потягивая подогретое вино и угощаясь крошечными пирожными. И обе старательно делали вид, что не променяли бы эту жизнь ни на что другое.
