Когда служба закончилась, Джон Кэри с Харингтоном попытались поднять меня. Но у меня не было сил. Я хотела лежать на полу.
– Дорогой друг, – настаивала Хелена, – пожалуйста, позвольте нам хотя бы переложить вас в постель.
– В постель? – накинулась я на нее. – Нет! Только не в постель! Это конец!
– Мадам! Постель ваш друг, – сказала она.
– Нет! Она мой враг. Несите мне сюда свечи!
Я все еще была королевой, и они вынуждены были повиноваться. Свечи принесли и расставили на полу вокруг меня – горящий частокол тоненьких восковых свечек.
– Свеча из чистейшего девственного воска, – сказала я, касаясь той, что была ко мне ближе всех. – Вот и я была такой. Скажите им. Скажите им всем. Я растрачивала себя ради своих подданных и сохраняла себя только ради них. Сжигала мою жизнь ради них.
– Скажу, скажу, – закивала Хелена.
Лицо ее некрасиво сморщилось. Она плакала. Слезы уродуют женское лицо. Я хотела сказать ей об этом, но почему-то не смогла выдавить из себя ни звука.
День угасал. Я смотрела, как солнце медленно меркнет в окнах, на которые был устремлен мой взгляд. А потом вдруг в опочивальню один за другим бесшумно проскользнули они. Мои гости.
За ширму, которую поставили, чтобы прикрыть меня от посторонних глаз, осторожно заглянул Уильям Сесил. Только он был не тем стариком, с которым я пришла проститься на смертном одре, но молодым и полным сил мужчиной, какого я увидела за столом на самом первом заседании совета на следующий день после того, как стала королевой. Он озорно ухмыльнулся и сказал:
– Неплохо, миледи, очень неплохо.
Он вежливо посторонился. Из-за ширмы показалось следующее лицо.
– Наконец-то испанцы получили по заслугам! – Фрэнсис Дрейк, щеки его горели ярким румянцем. – Я знал, что это всего лишь вопрос времени!
Он присоединился к Сесилу и почтительно застыл рядом с ним.
Перед моими глазами возникла еще одна расплывчатая фигура, и мало-помалу милый образ обрел четкость. Роберт Дадли. Он подошел ко мне и взял за руку. Клянусь, я ощутила его прикосновение, теплоту его пальцев. Потом и он отступил.
Следующей была Марджори Норрис. Снова с черными волосами, как в те времена, когда они заслужили ей прозвище Ворона. Она смеялась и манила меня к себе.
Юное сияющее лицо. Жидкие усики. Франциск.
– Ma chérie
Печальный обвиняющий силуэт, облаченный в голубой бархат. Он покачал головой, и его окладистая борода заколыхалась в такт. Роберт Деверё, граф Эссекс.
Следом медленно обрела четкость фигура Грейс О’Мэлли. Ее рыжие волосы рассыпались по плечам. Она улыбнулась мне.
– Моя врагиня, – произнесла она. – Ты одержала победу – временно. Но это ничего не значит. Мы еще поглядим. История Ирландии не имеет конца.
Последней была Кэтрин, ушедшая совсем недавно. Ее образ был самым четким из всех. Я могла поклясться, что она стоит прямо передо мной. Она безмолвно протянула ко мне руки. Я чувствовала их прикосновение, чувствовала, как они тянут меня вверх. Я поднялась в подушках.
– Ее величество встает! – закричали вокруг меня живые, ставшие теперь куда более незримыми, нежели мертвые. – Уложите ее в постель!
В постель, нет-нет, только не в постель! Внезапно над моим ухом раздался голос Роберта Сесила:
– Ваше величество, чтобы не огорчать подданных, вы должны лечь в постель.
Я обернулась и пригвоздила его взглядом:
– Никто не смеет говорить правителям, что они должны, а чего не должны, ничтожество!
С этими словами я улеглась обратно. И так и осталась лежать. Здесь, на полу, на подушках, отказываясь уходить с тенями, отказываясь ложиться в постель. Со всех сторон на меня были устремлены обеспокоенные взгляды. Я по-прежнему видела ушедших – они толпились вокруг, толкались среди живых, набившихся в мою опочивальню.
– Разве я не говорила, разве я не обещала, что не буду править долее, чем смогу служить моему народу?! – воскликнула я.
Но никто меня не услышал. Я стала безмолвной и незримой.
Мое царствование завершилось. Я сдержала обещание.
Я тронута. Десять моих внуков и пять правнуков приехали за тридевять земель в Дрейтон-Бассетт, чтобы поздравить свою grandmère с днем рождения. Это доказывает, что время преподносит бесценный дар респектабельности даже самым отъявленным негодяям. Если живешь достаточно долго, в конце концов становишься уважаемым человеком. Это компенсация за все то, что успеваешь к этому времени потерять.
