И знаю, что это звучит абсурдно, даже для меня самой… потому что, как бы много я ни знала об Эллиоте Майлзе, роль хорошего слушателя – явно не его конек.
Я лежу на боку, опираясь на локоть, и смотрю на него… занимаюсь этим уже больше часа. Мне надо в туалет, но я не хочу вставать и тревожить безмятежный объект моего созерцания.
Мои глаза путешествуют по его широкой груди, потом ниже, к пупку и узкой дорожке черных волосков, уходящей под простыню. Кожа у него оливковая, волосы темные.
Физически он красивый мужчина.
Но мне известна одна тайна Эллиота Майлза: эта тайна могла бы разжигать войны, приканчивать мечты и осветить целый город с космической орбиты.
Его сердце – вот его сила, и, возможно, мне не удастся оставить его себе.
Но я буду вечно дорожить этой неделей, когда оно было в моих руках.
Его веки, вздрагивая, распахиваются, и он хмурится, сосредоточивая взгляд на моем лице, а потом расплывается в ленивой сексуальной улыбке. Той, от которой у меня теперь зависимость.
– На что это ты смотришь? – шепчет он, притягивая меня к себе на грудь, крепко обнимает и целует в лоб.
– Всего лишь на твою козлиную морду.
Он усмехается, и его усмешка, гортанная, хрипловатая, обволакивает теплом мои чувства.
– Бэ-э-э! – говорит он.
Я громко смеюсь.
– Козлы не блеют.
– А что же тогда они делают?
– Они говорят «мэ-э-э».
– Значит, они млеют?
Он переворачивает меня на спину, ложится сверху, и его губы нежно завладевают моими.
– Что ж, если блеять ты мне не даешь, тогда заставь мычать. – Он всовывает колено между моих ног, разводя их.
Я улыбаюсь ему.
– Ты имеешь в виду как корова?
Он хмыкает.
– Я чертов призовой бык, Кейт! Я тебе уже говорил.
Иду за этой маленькой аппетитной задницей по тропе – черные леггинсы, белый танк-топ, блондинистый хвост, покачивающийся при каждом ее шаге.
Какое дивное зрелище!
Мы с Кейт лезем в гору, и гора эта крутая. Она оборачивается и смотрит мне за спину.
– Ой, Эл, посмотри только на это!
Я тоже оборачиваюсь, и мы обводим взглядом открывшийся перед нами вид.
Она мечтательно улыбается ласковому ветру, а я смотрю на нее.
– Это так красиво, – шепчет она.
– Да, очень красивая, – улыбаюсь я.
Ее глаза находят мои, и она смущенно улыбается мне.
– Я говорю о виде.
Я беру ее руку в свои и целую кончики пальцев.
– Я знаю.
Она мягко улыбается.
– Можно, я нас сфотографирую?
– Если хочешь.
Она достает телефон, прижимается к моему лицу щекой и делает наше фото на фоне природы. Смотрит на фотографию и озорно ухмыляется.
– Хочу увидеть, как ты выглядишь в кадре, пока не понес меня на вершину на закорках.
Смеюсь.
– Ангел, если тебе так хочется впечатляюще сверзиться с этой горы и погибнуть, то да, я тебя понесу.
Она разворачивается и идет дальше по тропе.
– А вот я могла бы тебя нести, – небрежно отвечает.
– Даже не сомневаюсь, – пыхчу, карабкаясь вслед за ней. – Скаковые лошади на это вполне способны.
Она хохочет.
– Знаешь, я так давно не бывала в походах… на самом деле, с тех пор как погибли мои родители.
Я хмурюсь; она впервые обмолвилась об этом.
– Твои родители? Они оба умерли?
Она продолжает шагать передо мной.
– Да, погибли в автокатастрофе шесть лет назад.
– Мне жаль.
– Мне тоже.
Продолжаем путь.
– Какие они были? – спрашиваю я.
Она оборачивается.
– Мама была похожа на меня.
– Значит, такая же секс-маньячка.
Кейт заливисто смеется.
– А мой отец был самый чудесный человек на свете.
Иду и внимательно слушаю.
– У нас была такая традиция, которую мы соблюдали по особым случаям.
Отдуваясь, карабкаюсь вверх. Мля, какой же крутой этот склон!
– И что за традиция?
– Есть мороженое в рожке.
Слушаю и улыбаюсь.
– Смотрим кино – едим мороженое в рожке. Что-то празднуем – едим мороженое в рожке. Когда я устроилась на свою первую работу, папа встречал меня с мороженым в рожке.
– Сто лет уже не ел такого мороженого, – говорю я.
– Я тоже… с тех пор, как он умер.
Некоторое время идем молча.
– А твои родители – какие они? – спрашивает она.
Я на секунду задумываюсь.
– Деловые. Занятые.
Она оборачивается, лоб нахмурен, словно мой ответ стал для нее неожиданностью.
– И тебя это беспокоит?
– Не всегда. – Несколько шагов делаю молча. – Просто в детстве у меня не было времени бить баклуши и скучать.
Она слушает.
– С семи лет я учился в школе-пансионе. Каникулы всегда проходили в спешке, с одного экзотического курорта на другой, – пожимаю плечами. – Не знаю… – обрываю фразу, не закончив.
– А своих детей ты тоже отошлешь в пансион?
– Ни за что в жизни!
Она поворачивается, лицо удивленное.
– Что ты бы делал по-другому… в смысле, по сравнению с тем, как растили тебя?
– Дарил бы им свое время.
Она совсем останавливается и разворачивается ко мне.
– Родители не проводили с тобой время?
– Почему «не проводили»? И до сих пор не проводят.
Она смотрит на меня во все глаза.
– А твои братья?
– Мои братья, – улыбаюсь я. – Вот они-то отнимают целую кучу времени. Обожаю этих стервецов.
Она хихикает и продолжает путь.
– Пока мы росли, мы всегда были заодно. Они невероятно много для меня значат.
Еще какое-то время поднимаемся молча.
