У всех вас, вероятно, возникает вопрос – чем же нам может помочь ритуал перерождения? И я отвечу вам – после него человек перестаёт на время ощущать движение, либо его отсутствие. Ведь оценивая своё движение, мы всегда берём в расчёт прошлое. Лишь видя своё движение в определённом промежутке времени, мы можем дать ему оценку. Эта оценка либо воодушевит нас, либо повергнет в отчаяние, но, если мы только начали свою новую жизнь, у нас не будет отрезка, только точка. Никто ведь не скажет про младенца, что он бесперспективен. Вот проживёт лет десять, и его задатки, либо их отсутствие будут налицо, но пока он младенец – у нас есть надежда.
Вы скажете, что ритуал – это такой же обман, как и иллюзия движения. Даже, вероятно, будете утверждать, что это куда больший обман, чем просто иллюзия движения. Вы обязательно припомните мне мои же неоднократно повторяемые на публике слова о том, что я хочу быть честным сам с собой. Поэтому я хочу, чтобы вы поняли – нельзя полностью перестать обманывать себя. Степень честности к самому себе у каждого человека может быть разная, но абсолютной честности не существует, как не существует рая или ада. Но при этом человек способен понять «механизм» самообмана и заставить его работать на себя. Это и есть самое честное, на что способен каждый из нас».
Я хорошо запомнил это выступление Лектора, потому что в тот июльский день по дороге домой обдумывал его слова. Я ощущал тогда то движение, о котором он говорил. Мой горизонт в те дни был ближе ко мне, чем когда-либо. И прокручивая в памяти отрезок времени, что прошёл с последнего ритуала перерождения, я вдруг понял – в моей жизни всё правильно. Нужно просто продолжать в том же духе.
В районе, где находился мой дом, в основном проживали граждане, чей уровень позволял им пользоваться личным транспортом, поэтому к большей части жилых зданий прилегали парковочные площадки. Я шёл вдоль стоящих в ряд авто своих соседей и разглядывал плотно сжатое жилыми многоэтажками со всех сторон июльское небо. Оно было самое что ни есть обычное – слегка расчерченный белыми полосами авиалайнеров безоблачный блекло-голубой фон. Так бы и не заметил того самого полицейского микроавтобуса, но тут из его салона показался водитель и, потянувшись всем телом так, точно целый месяц провёл в одной позе, громко зевнул. Мы встретились взглядом, и он из уставшего, изнемогающего от жары человека, каким был и я в тот день, мгновенно превратился в столп правопорядка, всем своим видом давая понять, что произошло нечто крайне серьёзное. Настолько серьёзное, что потягивания и зевки были неприемлемы.
Тогда же из дома вывели убийцу. До сих пор помню лицо этого ублюдка, когда его под руки волокли к полицейскому микроавтобусу. Его дрожащие губы и широко открытые глаза, которые будто рассинхронизировались с окружающим миром. Он только и делал, что бормотал что-то о незаконченной уборке в своей квартире. Сначала я, разумеется, не понял в чём дело, даже не мог подумать о том, что подобное могло произойти в непосредственной близости от меня, в моём доме. Когда же мне рассказали все подробности случившегося, я впал в ступор. Мне много раз приходилось размышлять над тем, способен ли я совершить убийство, но тогда все сомнения были раздавлены этим актом насилия. Будь у меня возможность, я уничтожил бы этого ублюдка. Всё моё естество твердило мне, что он не должен больше существовать в этом мире. До этого случая я всегда злился на себя за то, что не мог в тот или иной момент подавить своё возбуждение, но тогда оно было настолько естественным, что мне даже и в голову не пришло упрекнуть себя за это.
Сейчас, этим снежным мартовским вечером, как и тогда в июле – полицейский микроавтобус возле входа, будто я вернулся в прошлое. Правой рукой я сжал свой складной нож в кармане брюк.
В вестибюле несколько полицейских в форме цвета зелёной патины опрашивали тёмноволосую девушку с моего этажа. Заметив меня, она что-то сказала им, и один из служителей правопорядка кивнул ей и направился в мою сторону. Меня словно током ударило – перед глазами мелькнул образ моей новой знакомой с биркой на пальто. Я внезапно представил, как её бездыханное, изуродованное и застывшее в предельной точке страха и боли тело проносят мимо меня к выходу. Рука в кармане брюк ещё сильнее сжала нож.
– Здравствуйте, – обратился ко мне полицейский: – Позвольте идентифицировать вас по браслету.
Я поднял правую руку, но тут же вспомнил про зажатый в кулаке твёрдый предмет и поспешно переложил его во внутренний карман пальто. Полицейский, похоже, ничего не заметил. Одёрнув освободившейся конечностью левый рукав, я показал ему браслет. Он немного поводил над ним своей ладонью в сканер-перчатке, точно пытаясь нащупать исходящую от меня тревогу, а затем стал изучать полученные данные.
