Вопли и улюлюканье возвестили о том, что вызов принят. Диксон быстро оглянулся по сторонам, словно искал, чем бы меня пристукнуть.
Пока подавальщики быстро убирали со столов лишнюю посуду, я раздумывала, что бы станцевать и не слишком опозориться при этом. Элегантность тут не нужна, а вот залихватский пиратский номер вполне подойдет. Не зря мы когда-то разучивали его вместе с Лиззи для домашнего представления.
Сидящие по соседству парни помогли мне взобраться на стол. Раздались жидкие хлопки и свист. Я набрала побольше воздуха в грудь и хриплым низким голосом завела:
На каждое «хей-хо» я топала ногой, скакала по столу, словно по палубе в качку и изображала незадачливого героя песни – пирата, решившего хитростью заполучить сокровище.
И лишь когда я смиренно, как молельщик на похоронах, пропела последние слова, то осмелилась взглянуть на Диксона.
Тот смотрел на меня внимательно, но как-то странно, исподлобья, и губы его подрагивали, словно он еле сдерживается, чтобы не прыснуть со смеху. Одна радость: на прижимающуюся к его плечу девицу он, кажется, не обращал особого внимания.
– Браво! – загудели вокруг. – Молодец, малявка, бойкая. Ну, Джонсон, чем сестре ответишь?
Эверт неохотно взял протянутый ему инструмент, провел по струнам, подкрутил пару колков. Посидел, задумчиво перебирая тугие серебристые жилы, и негромко, без вступления, мерным речитативом, словно обращаясь к близкому другу, начал:
Все притихли. Эверт пел легко, все громче и громче, без кривляний или надрыва. Перебор лился из-под его пальцев, смешиваясь со словами, и спокойный его голос тревожил что-то глубоко внутри, словно и там была натянута тонкая невидимая струна.
Голос становился глуше. А на лице Эверта появилась улыбка. И от нее, от этой тихой музыки, и от бесконечной горечи слов к горлу подступал комок, и хотелось выть от какой-то высшей несправедливости. Пару мгновений все так и сидели в тишине, словно и не заметили, что музыка кончилась. И прежде чем кто-то успел что-нибудь сказать, раздались новые аккорды, на сей раз громко и нахраписто.
– Ну что, погрустили, и хватит, – Диксон тряхнул головой, сразу перевоплощаясь в разбитного рубаху-парня.
Зал загудел: эту развеселую песню из популярного водевиля знали почти все. Разогретая публика принялась подпевать, а кое-кто даже попытался пуститься в пляс.
Пока звучал гитарный проигрыш, Эверт наклонился к одной из девушек за нашим столом и о чем-то спросил на ушко. В ответ девица так громко крикнула «Ада!», что все стало ясно.
Диксон игриво подмигнул Аде, та зарделась, а он уже обращался к ее соседке.
