Они выжили. Переход через Кровавый Портал был завершен. Но сам портал, бурлящий и нестабильный, захлопнулся за ними, отрезав путь назад и оставив их в этом новом, дышащем кошмаре. И где-то там, в бескрайних зеркальных лабиринтах Сада или уже прокладывая путь сквозь иные слои реальности, Инквизитор "Зеркальный Лик" с холодной точностью докладывал по рации, высчитывая их новый, оплаченный кровью и болью, вектор. Бегство не закончилось. Оно лишь сменило декорации. Цена их спасения росла с каждым шагом в пропасть. А долг Корню – этот незримый, сжимающий горло удавок – только что сделал гигантский, необратимый скачок. Алекс посмотрел на свою затягивающуюся ладонь, на которой плоть двигалась сама по себе; на пульсирующую Метку, чьи щупальца теперь жили под его кожей; на Лору, чья рука превратилась в источник скрытой, опасной силы. Вопрос "выживут ли?" перестал быть абстрактным. Он сменился леденящим душу: "*Во что* они превратятся, если выживут?" И какую цену придется заплатить Корню в этом Соборе за каждый следующий глоток воздуха? Долг висел над ними тяжелее костяных сводов.
Эйфория нектара испарилась, оставив после себя тяжелый, свинцовый груз реальности, вдавливающий в скользкий багровый мох. Алекс сидел, опираясь спиной о холодную, пульсирующую поверхность гигантского "ребра". Каждый вдох едкого воздуха обжигал легкие, каждый выдох выходил хрипом, смешанным с запахом гнили и озона. Тошнота скручивала желудок в тугой узел, а голова раскалывалась не только от остаточного нейротоксического шторма, но и от навязчивого ощущения движения под кожей предплечья, где жила Метка. Шепот Корня теперь звучал не как внешний голос, а как его
Пепел прижался к его бедру, мелко дрожа всем телом. Шерсть щенка была липкой от светящейся слизи, но он отчаянно вылизывался, пытаясь вернуть чистоту в этом царстве гниения. Его умные глаза, полные немого вопроса и глубокого, животного страха, метались между Алексом и неподвижной Лорой.
Лора лежала рядом. Ее дыхание было ровнее, глубже – жестокая подпитка энергией Корня сделала свое дело. Цвет лица сменился с мертвенно-бледного на восковой, болезненный. Но ее зараженная рука… Она была живым кошмаром. Бархатисто-черная кожа, испещренная трещинами, из которых сочился слабый багровый свет, как раскаленные швы в вулканической породе. Сама рука казалась усохшей, окаменевшей, но в ее очертаниях угадывалась новая, чужая мощь. Она пульсировала. Слабо, но в такт гулу Собора и… синхронно с Меткой на руке Алекса. Связь стала физической, осязаемой пульсацией под кожей его здорового предплечья, словно под ней билось второе, чужеродное сердце.
