– Она сможет часто приезжать домой, – утешил её Мэттью. Для него Энни навсегда осталась той маленькой энергичной девочкой, которую он вёз июньским вечером четыре года назад домой со станции Брайт-Ривер. – К тому времени, Марилла, ветку железной дороги дотянут до Кармоди.
– Но это не то же самое, как сейчас, когда она здесь всё время, – всё ещё всхлипывая, ответила Марилла. – Хотя… Разве мужчина это поймёт?
Энни изменилась и внутренне. Она стала гораздо молчаливее, хотя, возможно, мечтала и воображала себе столько же, сколько и раньше.
– Ты теперь вдвое меньше болтаешь, Энни, – отметила как-то Марилла. – И пышными словами почти не пользуешься. Что случилось?
Энни зарделась, тихонько хихикнула, поглядела в окно на плющ, который уже ответил теплу весеннего солнца крупными красными почками, и, задумчиво придавив подбородок указательным пальцем, сказала:
– Да как-то не хочется много говорить. Гораздо приятнее думать о красивом и милом и потом сохранять эти мысли в душе, как сокровища. Не хочу больше, чтобы надо мной смеялись или мне удивлялись. И пышные выражения мне теперь ни к чему. Я теперь достаточно взрослая и вроде бы имею полное право так говорить, но мне жаль тратить на них время. Да и не так они хороши, как мне раньше казалось. А мисс Стейси говорит, что простые слова куда выразительнее и лучше. И просит нас писать сочинения чистым, простым языком. Мне это сначала так трудно давалось! Я же привыкла нагромождать красивые слова одно на другое – все, какие только приходили в голову, а приходило их очень много, бесконечно много… Но теперь я научилась обходиться без них и вижу сама: так гораздо лучше.
– А что стало с вашим сочинительным клубом? Давно о нём от тебя не слышу.
– Его больше не существует. У нас нет на него времени. Да он нам и наскучил. Глупо было писать о любви, убийствах, тайных побегах с возлюбленными и всяких ужасах. Мисс Стейси просит нас сочинять для практики какой-нибудь рассказ, но мы не должны касаться ничего такого, о чём сами понятия не имеем и чего не могло произойти в Авонли и в нашей собственной жизни. Наши работы она потом подробно разбирает, и мы тоже в этом участвуем. Я раньше даже не подозревала, что в моих сочинениях столько недостатков, а когда поняла, мне стало ужасно стыдно. И когда я научилась отыскивать их, то хотела вообще отказаться от сочинительства. Но мисс Стейси сказала, что у меня всё получится, если я буду сама себе суровым критиком. Теперь я стараюсь им быть.
– У тебя осталось всего два месяца до поступления. Думаешь, сможешь сдать экзамены?
Энни поёжилась.
– Не знаю. Иногда мне кажется, что всё будет в порядке, а иногда такой страх накатывает… Мы старались заниматься как можно лучше. И мисс Стейси нас хорошо подготовила. Но кто знает? У каждого есть какое-нибудь слабое место. У меня геометрия, у Джейн латынь, у Руби и Чарли алгебра, у Джози арифметика. А Муди Сперджон сказал: «Чует моё сердце, провалюсь на истории Англии». Мисс Стейси устроит нам пробные экзамены, такие же трудные, как при поступлении в академию, и оценивать нас станет так же строго, как там. После этого мы получим полное представление о том, что нас ждёт. Ох, Марилла, скорее бы это уже началось и закончилось! Я просыпаюсь по ночам и думаю, что мне делать, если не поступлю.
– Пойдёшь ещё на год в школу, а потом опять попытаешься, – спокойно ответила Марилла.
– Да у меня, наверное, никогда больше духа не хватит. Провал будет таким позором! Особенно если Гил… ну, другие поступят. Я ужасно нервничаю на экзаменах. Это может сильно мне навредить. Вот бы иметь такие нервы, как у Джейн Эндрюс! Её ничто не смущает.
Энни вздохнула и, оторвав взгляд от заманчивого весеннего мира с его ласковым ветерком, синевой и колдовством проклюнувшейся в саду зелени, решительно взялась за книгу. Будут, конечно, другие вёсны, но Энни чувствовала: если она провалит экзамены, ей уже никогда не прийти в себя настолько, чтобы сполна наслаждаться ими.
В конце июня семестр завершился, а вместе с ним пришёл и последний день работы мисс Стейси, которая наконец покидала Авонли. Вечером Энни и Диана угрюмо брели домой. Глаза у обеих опухли и покраснели от слёз, а влажные носовые платки убедительно свидетельствовали, что прощальное слово учительницы оказалось не менее трогательным, чем произнесённая по такому же поводу три года назад речь мистера Филипса.
Диана с горестным вздохом оглянулась на школьное здание у подножия елового холма.
– Кажется, что наступил конец всему, правда? – уныло произнесла она.
– Ну тебе не должно быть так плохо, как мне, – пытаясь найти хоть клочок сухого места на промокшем носовом платке, ответила Энни. – Ты осенью вновь вернёшься в эту школу, а я, если, конечно, мне повезёт, сегодня покинула её навсегда.
