– Если и так, то мы с тобой два сапога пара, Энни. Рэйчел и на меня частенько действует подобным образом. Мне кажется, она гораздо лучше оказывала бы благое влияние, как ты это называешь, если бы не навязывала всем свои правила. Жаль, нет такой заповеди, которая бы запрещала пилить людей. Впрочем, зря я так говорю, наверное. Рэйчел – истинная христианка, и намерения у неё самые лучшие. В Авонли не найдёшь добрее души. И от работы она никогда не отлынивает.
– Ой, как я рада, что вы чувствуете то же самое! – с явным облегчением от её слов вздохнула Энни. – Теперь у меня душа спокойна, и больше по этому поводу волноваться не стану. Но, боюсь, скоро меня начнёт волновать что-нибудь другое. Постоянно появляются новые вопросы, которые озадачивают. Только в одном разберёшься, а на подходе уже другой. Столько всего необходимо обдумать и понять, когда взрослеешь. Всё время по разным поводам думаю: правильно что-то или нет. Взросление – это очень серьёзно, правда, Марилла? Но с такими друзьями, как вы, и Мэттью, и миссис Аллан, и мисс Стейси, легко можно вырасти стоящим человеком, и если из меня его не получится, то целиком и полностью по моей вине. На мне сейчас, я думаю, лежит большая ответственность. Человеку ведь дан всего один шанс правильно повзрослеть. Вот, предположим, я повзрослею неправильно, и обратно уже не вернуться, чтобы начать всё сначала. Я за лето выросла на два дюйма, Марилла. Мистер Гиллис измерил меня на вечеринке у Руби. Как хорошо, что вы сшили мне новые платья подлиннее. Я так рада, Марилла! Особенно тёмно-зелёному платью. И замечательно, что вы к нему добавили воланы. Разумеется, я понимаю: необходимости в них совершенно не было, но они так модны нынешней осенью. У Джози Пай на всех платьях воланы. И мне от своих так уютно… По-моему, они мне помогут лучше учиться.
– Ну что ж, видно, оно того стоило, – признала Марилла.
Мисс Стейси, оставшаяся в авонлийской школе, обнаружила у своих подопечных огромную жажду работать. Особенно это касалось подготовительного класса. Они, словно воины древних времён, всё туже препоясывали чресла[37] по мере того, как учебный год подходил к концу. В предвкушении решающего боя под названием «поступление» души у всех уходили в пятки. Что, если на вступительных экзаменах их ждёт провал?..
Мысль эта терзала Энни всю зиму, постоянно, даже в воскресные дни, и полностью вытесняла из её головы размышления на теологические или нравственные темы. Да и ночь не приносила ей желанного покоя, потому что Энни то и дело снились списки поступивших, во главе которых красовалось имя Гилберта Блайта, а её имя отсутствовало.
Тем не менее занятия проходили весело, зима пролетала чередой счастливых дней, а соперничество в классе приобретало всё бо́льшую остроту и увлекательность. Сколько же неведомых миров открывалось Энни, сколько новых мыслей и устремлений её посещало! Сколько новых знаний она жадно впитывала, глядя нетерпеливым взором в будущее! «Холм за холмом возникал впереди, Альпы вставали за Альпами»[38].
Мисс Стейси, тактичная, остроумная, обладающая достаточной широтой взглядов, пробудила в учениках жажду думать, осмысливать, исследовать и даже совершать собственные небольшие открытия. Она поощряла в своих подопечных стремление искать собственные пути, а не идти старыми, давно проторёнными тропами. Это изрядно шокировало и миссис Линд, и школьных попечителей, с большим сомнением воспринимавших любой выход за рамки устоявшихся правил.
Свободное время Энни теперь проводила гораздо разнообразнее, чем прежде. Памятуя о рекомендации доктора из Спенсервилля, Марилла сняла запрет на длительные прогулки, и Энни посещала Клуб декламаций, устроивший в этот зимний сезон сразу несколько концертов, ходила на вечеринки и наслаждалась катанием на санях и коньках.
Она росла так быстро, что Марилла, однажды встав с ней рядом, неожиданно для себя увидела: девочка уже выше её.
– Как же ты вытянулась, Энни! – воскликнула она, едва веря своим глазам.
Неожиданно Марилла почувствовала горечь утраты: с каждой парой дюймов роста уходил в прошлое тот странный ребёнок, которого она научилась любить, а на его месте оказалась высокая пятнадцатилетняя девушка с серьёзным задумчивым взглядом и гордо поднятой головой. Эту девушку Марилла любила столь же сильно, как прежнюю Энни, но теперь к любви примешивалось смутное ощущение потери. И когда Энни вечером ушла с Дианой на молитвенное собрание, Марилле, оставшейся в зимних сумерках кухни, стало так одиноко, что она поддалась слабости и расплакалась.
За этим занятием её застиг Мэттью. Войдя с улицы, он замер, не выпуская из рук зажжённого фонаря. Марилла при виде его недоумённо-испуганного лица рассмеялась сквозь слёзы.
– Это из-за Энни. Она так выросла… Следующей зимой, вероятно, уедет от нас. Мне будет очень не хватать её.
