Энни, мигом сообразив, с чем к ней бежит подруга, вскочила на ноги. Список опубликован! Голова у неё кружилась, сердце колотилось до боли. Не в силах сделать ни шага, она ждала, и ей казалось, что прошло не меньше часа, пока Диана, пробежав по холму, ворвалась, даже не постучавшись, в восточную мансарду.
– Ты прошла! – закричала она. – Прошла самой первой! Ты и Гилберт! Оба! У вас ничья, но твоё имя стоит самым первым! Я так горжусь!
Диана швырнула газету на стол, а сама рухнула на кровать, шумно дыша и не в состоянии произнести что-либо ещё.
Энни, пытаясь зажечь трясущимися руками лампу, рассыпала спички, с дюжину их сломала и, наконец осветив комнату, схватила газету. Всё верно. Она прошла. Её имя во главе списка из двухсот человек.
Ради такого стоило жить.
– Ты потрясающе справилась, Энни, – пропыхтела Диана, наконец обретя силы сесть и что-то произнести.
Энни, застывшая в потрясении, ничего не ответила.
– Отец привёз эту газету десять минут назад из Брайт-Ривер, – продолжала Диана. – Ты же знаешь, её туда доставляют дневным поездом, а к нам на почту она попадёт только завтра вечером. Я, как увидела список, понеслась к тебе. Вы все прошли. Все до одного. И Муди Сперджон тоже, но из-за истории он принят условно. Джейн и Руби в середине списка, вместе с Чарли. А вот Джози едва проскочила. У неё всего на три балла больше, чем проходной минимум. Но увидишь, она станет воображать так, будто прошла самой первой. Ох, как же обрадует ваш успех мисс Стейси! Энни, а каково это – видеть своё имя во главе такого списка? Случись такое со мной, я, наверное, помешалась бы от радости. Да я и из-за тебя уже почти помешалась, честно говоря. А ты стоишь, спокойная и невозмутимая, будто весенний вечер.
– Нет, я ослеплена изнутри, – ответила Энни. – Хочется сказать сто тысяч слов, но они не приходят. Мне ведь даже не снилось такое. Хотя нет… Один раз я всё же позволила себе подумать на миг: «А что, если я стану первой?» Но мне это сразу же показалось ужасно тщеславным и самонадеянным. А теперь, извини, Диана, но мне нужно прямо сейчас сбегать на поле и рассказать Мэттью. Остальные пусть подождут немного. Потом, конечно, и к ним тоже сбегаем.
Они помчались вниз, на поле за сараем, где Мэттью сворачивал в рулоны скошенное сено. Там же, возле ограды, беседуя с Мариллой, стояла миссис Линд.
– О Мэттью! Я прошла! Первой! Вернее, одной из двух первых! Я не тщеславна, а благодарна!
– Ну я же так прямо и говорил, Энни, что ты всех их за пояс заткнёшь, – глядя на список, откликнулся Мэттью.
– Должна сказать, ты неплохо справилась, Энни, – подхватила Марилла, пытаясь сдержанностью похвалы скрыть огромную гордость успехом своей воспитанницы от критического взгляда миссис Линд.
Но миссис Линд оказалась далека от критики.
– Я полагаю, она хорошо себя проявила, и скажу с полной определённостью: ты, Энни, честь и гордость для своих друзей! – воскликнула эта добрая женщина.
Вечер завершился для Энни в доме священника, где они очень серьёзно и откровенно поговорили с миссис Аллан. Затем она возвратилась домой, перед сном встала на колени возле окна своей мансарды и от всего сердца вознесла молитву, благодаря Бога за прошлое и смиренно прося о будущем. И когда голова её коснулась белоснежной подушки, к ней один за другим стали приходить сны, такие яркие и прекрасные, какие снятся только в счастливом девичестве.
– Непременно надень своё белое платье из органди[39], – настаивала Диана.
Они с Энни сидели в восточной мансарде. Был вечер. Сад Зелёных Мансард окутали сумерки – прекрасные жёлто-зелёные сумерки с чистым до прозрачной синевы небом. Огромная круглая луна сияла на нём, и Призрачный лес в её серебряном свете казался отполированным. В воздухе слышались чарующие звуки погожего летнего вечера: далёкие голоса, смех, сонное щебетание птиц, шелест ветерка в листве.
Подруги опустили штору, и комнату наполнил яркий свет лампы. Здесь совершался сложный, требующий особого внимания процесс наведения красоты.
Небольшая комната в восточной мансарде выглядела теперь иначе, чем четыре года назад, когда Энни, впервые оказавшуюся здесь, пробрал холодок от неуюта и пустоты. Но с молчаливого согласия Мариллы всё постепенно изменилось, и ныне обитель Энни стала тем уютным, изящным и милым местечком, о котором может только мечтать юная девушка.
