После общей молитвы толпу развели по классам, и Энни оказалась у мисс Робертсон – дамы не первой молодости, уже двадцать лет посвящавшей себя преподаванию в воскресной школе. Педагогический метод её был довольно прост. Она зачитывала вопрос из учебника и, глядя поверх книги на класс, выбирала девочку, которой следовало ответить. Взгляд её очень часто падал на Энни. Благодаря усилиям Мариллы Энни отвечала быстро и правильно, не слишком при этом понимая смысл как вопросов, так и своих ответов. Мисс Робертсон ей не понравилась. В классе она чувствовала себя очень несчастной. У всех остальных девочек были платья с пышными рукавами, и Энни невольно предалась размышлениям, стоит ли жить без них.
– Ну как тебе воскресная школа? – поинтересовалась дома Марилла. Венка на Энни уже не было. Он увял, и она выбросила его по дороге. Это на некоторое время уберегло Мариллу от осведомлённости, в каком виде её подопечная посетила церковь и воскресную школу.
– Мне совсем не понравилось там. Это было ужасно, – ответила она.
– Энни Ширли! – с осуждением воскликнула Марилла.
Девочка, шумно вздохнув, уселась в кресло-качалку, поцеловала листок на Бонни и приветственно помахала цветущей фуксии.
– Возможно, им было одиноко, пока меня не было, – объяснила она Марилле. – Теперь про воскресную школу. Я вела себя хорошо, в точности так, как вы просили. Миссис Линд дома не оказалось, и мне пришлось идти одной. Я зашла в церковь вместе с другими девочками, села там в уголке у окна. Мистер Белл прочитал очень длинную молитву. Я могла бы ужасно устать, пока он дошёл до конца, но окно выходило на Озеро Сияющих Вод, и я на него смотрела, представляя себе разные потрясающие вещи.
– Тебе следовало не отвлекаться на это, а слушать мистера Белла.
– Но он ведь не со мной разговаривал, а с Богом, – возразила Энни. – Хотя, по-моему, без малейшего интереса. Так, словно думал, что Бог слишком далеко и всё равно его не услышит. А над Озером Сияющих Вод склонялось множество берёз, и сквозь их ветви и листья падал солнечный свет – вниз, вниз, глубоко под воду. О Марилла! Это было как прекрасный сон. Я так воодушевилась, что даже сказала: «Боже, спасибо Тебе за чудесный вид!» Несколько раз сказала.
– Надеюсь, не вслух? – с тревогой осведомилась Марилла.
– О нет. Совсем шёпотом. Ну а когда мистер Белл закончил, мне велели идти вместе с ученицами мисс Робертсон в классную комнату, где она с нами занимается. Девочек, кроме меня, было шесть, и все они были в платьях с пышными рукавами. Я попыталась представить, что у меня тоже пышные рукава, но не получилось. Знаете почему? Потому что очень легко представлять их пышными, когда я одна в восточной мансарде, и совсем невозможно, если рядом со мной другие девочки, у которых настоящие пышные рукава.
– В воскресной школе не о рукавах нужно думать, а заниматься. Тебе это ясно, надеюсь?
– О да. И мне пришлось отвечать на очень много вопросов. Мисс Робертсон так часто их задавала… Я считаю, с её стороны нечестно всё время только спрашивать. Мне, между прочим, самой хотелось очень о многом её спросить, но я не стала. Она мне не показалась родственной душой. После вопросов девочки стали читать наизусть псалмы[12], которые им было задано выучить к этому уроку. Мисс Робертсон у меня спросила, знаю ли я какой-нибудь. Я ответила, что не знаю, но могу прочитать наизусть стихотворение «Собака на могиле своего хозяина» из хрестоматии для чтения в третьем классе. Не псалом, конечно, но такое грустное и меланхоличное, что вполне могло бы им быть. Но мисс Робертсон слушать его отказалась и велела мне выучить к следующему воскресенью псалом девятнадцатый. Я потом уже в церкви его прочитала. Очень хороший и звучит так трагически! Он меня очень впечатлил. Теперь я буду ждать следующего воскресенья, чтобы прочитать его наизусть. Всю неделю буду тренироваться. После урока я попросила мисс Робертсон показать мне в церкви вашу скамью, потому что миссис Линд находилась слишком далеко от меня. Сидела я, как могла, неподвижно, а текст был «Откровения Иоанна Богослова», третья глава, второй и третий стихи. Очень длинный текст. Я бы на месте священника выбрала что-нибудь покороче и поинтереснее. И проповедь он произнёс очень длинную. Полагаю, подогнал её под размер текста. Получилось у него совершенно неинтересно. По-моему, ему не хватает воображения. Но я особенно его и не слушала, а дала волю мыслям и стала думать о всяком-разном.
Марилла в растерянности металась между долгом и справедливостью. Долг призывал её строго осудить Энни за такие слова о священнике. Но как осудишь, если многое из сказанного сейчас, особенно насчёт проповеди мистера Белла, Марилла сама ощущала уже много лет? Как повернётся язык возразить, если в устах этого маленького, отверженного обществом существа словно обрели вдруг ясность и чёткую форму её, Мариллы, собственные соображения?
