– Ну я всего лишь надеюсь, что ты не заболтаешь Диану до смерти, – усмехнулась Марилла. – И, будь любезна, запомни, прежде чем строить планы: всё время играть ты не будешь. И даже основную часть времени. У тебя есть работа, и тебе нужно её выполнять.
Но, даже несмотря на такое ограничение, чаша счастья Энни была полна, а Мэттью её переполнил. Возвратившись из магазина в Кармоди, он со смущённым видом протянул ей небольшой свёрток.
– Ты говорила, что любишь шоколадные конфеты. Ну и вот тебе они, – сказал он, виновато покосившись на Мариллу.
Та хмыкнула.
– Это испортит ей зубы и желудок. Эй, девочка, не смотри так уныло. Можешь съесть, если уж он тебе купил. Хотя лучше бы принёс мятных леденцов. Они полезнее. И не съедай всё сразу, иначе тебе станет плохо.
– О нет. Конечно не буду! – с жаром воскликнула Энни. – Только одну съем сегодня. А можно мне половину конфет отдать Диане? Если я с ней поделюсь, вторая половина для меня станет в два раза вкуснее. Теперь у меня тоже для неё что-то появилось в подарок. О, как я рада!
– Вот что я могу про неё сказать, – обратилась к брату Марилла, когда Энни убежала в свою комнату. – Она не жадная. Очень этим довольна. Больше всего не люблю в детях скупость. Ах, чтоб меня! Всего три недели, как она у нас появилась, а мне кажется, была здесь всегда. Не могу представить себе это место без неё. Только не надо, Мэттью, твоих взглядов с выражением «а я же тебе говорил». Они даже у женщин раздражают, а в мужчинах и вовсе невыносимы. Излишне напоминать. Сама признаю: да, я была не права, я рада, что Энни у нас осталась, я всё сильнее к ней привязываюсь. И хватит об этом.
– Пора бы уже Энни заняться шитьём.
Марилла взглянула сперва на часы, а затем в окно, за которым в жёлтом августовском мареве всё словно дремало, разморённое зноем.
– Сперва на полчаса больше играла с Дианой, – продолжила свой монолог Марилла, – а теперь сидит на поленнице и болтает с Мэттью, хотя ей прекрасно известно, что её ждёт работа. И он, как дурак, уши развесил. Никогда раньше не видела его таким увлечённым. Чем больше она болтает и чем больше странного говорит, тем сильнее он радуется. Энни Ширли! – крикнула она. – Ну-ка, сию минуту сюда! Ты меня слышишь?
Возглас этот, подкреплённый громким дробным стуком по подоконнику, вынудил Энни стремглав принестись со двора. Глаза у неё сияли, щёки алели, и ярким потоком струились за ней распущенные рыжие волосы.
– Ах, Марилла! – толком не отдышавшись после стремительного рывка к дому, воскликнула она. – В следующую среду воскресная школа устраивает на поле мистера Хармона Эндрюса пикник. Прямо рядом с Озером Сияющих Вод. И миссис Белл, жена директора воскресной школы мистера Белла, собирается вместе с миссис Рэйчел приготовить мороженое! Подумать только, Марилла! Мороженое! Мне можно туда пойти?
– Ты, Энни, посмотри на часы. Во сколько тебе было велено вернуться?
– В два. Но насчёт пикника это здорово, правда, Марилла? Пожалуйста! Можно я пойду? Ох, я никогда ещё не была на пикниках. Мечтала о них, но не была никогда.
– Да, именно в два я тебе и велела вернуться, а сейчас уже без четверти три. Почему, мне хотелось бы знать, ты, Энни, меня не слушаешься?
– Я, как могла, старалась, Марилла, но вы даже представить себе не можете, до чего увлекательно строить домик для игр. Мы его назвали Дикой Свободой. А потом мне, конечно, надо было рассказать Мэттью про пикник. Мэттью так хорошо меня слушает. Можно я пойду на пикник?
– Придётся тебе научиться приходить домой в то время, которое я тебе назначаю, как эта ваша Дикая Свобода ни увлекательна. Если я говорю к двум часам, значит, тогда ты и должна вернуться, а не на полчаса позже. И не надо останавливаться по пути для разговора с тем, кто так хорошо тебя слушает. Ну а на пикник, разумеется, можешь пойти. Ты же учишься в воскресной школе. С какой стати мне тебя не пускать, если остальные девочки пойдут.
– Но… – Энни замялась. – Диана говорит, что каждая девочка должна взять из дома корзинку с едой. А я… вы же знаете, Марилла, я готовить не умею и… Без пышных рукавов я переживу, но буду чувствовать себя очень униженной, если придётся идти без корзинки. Это меня терзает с тех самых пор, как Диана сказала.
– Ну пусть больше не терзает. Напеку тебе всякого для корзинки.
– Ой, милая, дорогая Марилла! Ой, вы так добры ко мне! Ой, как же я вам обязана!
И с этой серией «ой!» Энни, заключив Мариллу в объятия, запечатлела восторженный поцелуй на её желтоватой щеке.
Впервые в жизни Марилла испытала такое странное волнение. Никогда раньше детские губы добровольно не касались её лица, и новое ощущение настолько же сильно её обрадовало, насколько сердито она буркнула:
