Энни ушла, а Марилла, крайне расстроенная, приступила к своим обычным вечерним обязанностям. Пропажа любимой броши встревожила её. Что, если она безвозвратно потеряна? И как дурно со стороны Энни было взять её и не признаваться в этом. Отрицает всё с таким невинным лицом, хотя наверняка виновата… «Даже не знаю, что для меня хуже, – размышляла Марилла, нервно луща горох, – пропажа броши или поведение девочки? Сомневаюсь, что она хотела её украсть или ещё что-нибудь в этом роде. Просто, по-видимому, взяла её для игры или чтобы помочь своему воображению. Но ведь взяла – это ясно. В моей комнате никого кроме неё не было, пока я сама туда вечером не поднялась. Она сама призналась, что заходила. И брошь пропала. Это точно. Полагаю, она потеряла её, но скрывает, боясь наказания. И это враньё ужасно. Это гораздо хуже, чем её вспыльчивость. Тяжело, когда в доме ребёнок, которому не доверяешь. А она как раз проявила хитрость и лживость. И мне из-за этого куда хуже, чем из-за пропажи броши. Скажи Энни правду, мне было бы легче».
Марилла ещё несколько раз за вечер поднималась к себе в комнату, искала брошь, но так и не нашла. Посещение перед сном пленницы восточной мансарды тоже не принесло никаких результатов. Энни по-прежнему уверяла её, что не виновата в исчезновении броши, и только укрепляла уверенность удручённой женщины в обратном.
На следующее утро она рассказала о происшествии Мэттью. Тот был сбит с толку и озадачен. Он не мог так быстро потерять доверие к Энни, но и от факта не мог отмахнуться.
Наконец он с трудом признал, что обстоятельства вроде бы и впрямь складываются против неё.
– А ты уверена? Брошь не могла завалиться куда-нибудь за бюро? – только и смог он предположить.
– Я его отодвинула да к тому же вытащила все ящики. В каждую щёлочку заглянула, – ответила сестра. – Броши нет, а девчонка врёт, что её не брала. Такова, Мэттью Катберт, голая, непредвзятая и безобразная правда, которую нам с тобой придётся принять.
– Ну и что ты собираешься делать? – уныло глянул на неё Мэттью, испытывая облегчение только от одного: не ему, а Марилле предстоит разбираться с этой скверной историей, в которую он совсем не хотел вмешиваться.
– Будет сидеть в своей комнате, пока не признается, – мрачно проговорила сестра, вспомнив, насколько успешно уже сработал однажды этот воспитательный метод. – А там посмотрим. Скажет, куда дела брошь, может, её удастся найти. Но всё равно, Мэттью, мы должны наказать Энни.
– Это уж ты сама. – И брат спешно схватил шляпу, намереваясь как можно скорее выйти из дома. – Я вмешиваться не стану. Ты же сама меня отстранила.
Сестра почувствовала себя всеми покинутой. Не идти же за советом к миссис Линд! В восточную мансарду она направилась с напряжённым лицом, и оно сделалось ещё более суровым, когда Энни снова отказалась признаться, настойчиво утверждая, что не выносила брошь из комнаты. Перед приходом Мариллы она явно плакала. Сердце Мариллы сжалось от жалости, и, хотя удалось подавить её усилием воли, к ночи она чувствовала себя «совершенно раздавленной».
– Ты останешься в этой комнате, пока я не услышу от тебя признания. Можешь не сомневаться, – повторила она на исходе вторника.
– Но завтра же пикник! – воскликнула Энни. – Вы же не помешаете мне пойти? Просто отпустите меня на него, и тогда после я снова стану сидеть здесь сколько угодно – с радостью. Но я должна пойти на пикник.
– Ты не пойдёшь на пикник и вообще никуда не пойдёшь, пока не признаешься, Энни.
– Ох, Марилла, – трагически выдохнула пленница.
Но та уже удалилась, плотно затворив за собою дверь.
Утро было будто создано для пикника. Вокруг Зелёных Мансард раздавалось пение птиц. Лёгкий, почти незаметный ветерок приносил в открытые двери и окна упоительный аромат белых лилий, который духом благословения витал по дому. Берёзки в низине качали ветвями в ожидании, когда Энни ответит на их приветствие из окна восточной мансарды. Но девочки возле окна не было.
Марилла, поднявшись к ней с завтраком, застала Энни уныло сидящей на кровати. Бледная, растрёпанная, с крепко сжатыми губами и сверкающими глазами, она проговорила:
– Марилла, я готова признаться.
– Наконец-то. – Марилла поставила поднос на стол. Воспитательный метод опять возымел успех, но на сей раз это вызвало у неё не торжество, а горечь. – Я слушаю, что ты мне скажешь, Энни.
