Марилла в своём саду успела набрать почти полную миску летних яблок, когда увидела на бревенчатом мосту мистера Барри. Пройдя по нему, он двинулся вверх по склону. За мистером Барри следовала миссис Барри, а за ней тянулась целая процессия девочек. На руках мистер Барри нёс Энни. Голова её лежала у него на плече.
Мариллу словно ударило. Боль отозвалась у неё в сердце, и Марилла понеслась вниз по склону, впервые отчётливо понимая, кем для неё стала Энни. Раньше она могла признаться себе, что девочка эта ей нравится, больше того, что она очень любит её. Но именно сейчас Марилле стало ясно: дороже Энни у неё нет ничего на свете.
– Мистер Барри, что с ней стряслось? – выдохнула она, белая и потрясённая, так мало похожая на прежнюю Мариллу, какой она была много лет – сдержанную и уравновешенную.
Энни, подняв голову, ответила сама:
– Не пугайтесь, Марилла. Я просто шла по коньку крыши и свалилась. Подозреваю, у меня вывихнута лодыжка. Но в этом есть и хорошая сторона: я ведь могла сломать себе шею.
– Когда я разрешила тебе пойти на эту вечеринку, то должна была предположить, что ты выкинешь нечто подобное, – обличительно-резко, как констатируют неизбежное, отозвалась Марилла. – Заносите её в дом, мистер Барри, и уложите на диван. Господи, помилуй! Ребёнок в обмороке!
Марилла не преувеличивала. Сбылось одно из давних желаний Энни: боль в ноге обеспечила ей вполне полноценный обморок.
Мэттью, вызванный с поля, где собирал урожай, спешно отправился за врачом, вскоре привёз его, и тот обнаружил ущерб куда более серьёзный, чем предполагалось. Лодыжка у Энни была не вывихнута, а сломана.
Вечером Марилла, поднявшись с подносом в восточную мансарду, услышала в темноте жалобный возглас, который донёсся от кровати:
– Разве вам не жалко меня, Марилла?
– Это был твой собственный выбор, – ответила та, опуская штору и зажигая лампу.
– Именно потому вам и стоит меня пожалеть, – продолжала девочка. – Ведь когда сама виновата, это особенно тяжело. Страдать по чужой вине мне было бы гораздо легче. Вот вы, например, Марилла, как поступили бы, если бы кто-то вас вызвал на спор пройти по коньку крыши?
– Вот ещё чушь! Осталась бы на твёрдой земле, и пусть бы они успорились, – твёрдо проговорила Марилла.
– У вас есть сила духа, Марилла, а у меня нет. Я чувствовала, что не смогу вынести презрение Джози Пай. Она же потом злорадствовала бы всю мою жизнь. Мне кажется, я уже так сильно наказана, что вам не нужно сердиться на меня, Марилла. И знаете, падать в обморок, оказывается, совсем неприятно. А ещё доктор очень больно вправлял мне лодыжку. Теперь я не смогу ходить шесть или даже семь недель. И не увижу новую учительницу… Она же уже перестанет быть новой, когда я снова появлюсь в школе. И Гил… все остальные в классе меня обгонят. Ох, я несчастнейшая из смертных! Но постараюсь мужественно это перенести, если вы не будете на меня сердиться.
– Ладно, ладно, я не сержусь, – ответила ей Марилла. – Ты просто невезучий ребёнок. В этом нет никакого сомнения. Но, как ты сама говоришь, тебе самой от этого и страдать. А теперь давай-ка поужинай.
– Мне повезло, что у меня такое воображение, разве не так, Марилла? Оно мне сильно поможет пережить это время. Вот как вы думаете, что делают люди с отсутствием воображения, если вдруг ломают кости?
За семь ближайших недель у Энни было достаточно поводов благословлять своё воображение. Впрочем, помогало не только оно. Её навещали часто, и приходили к ней многие. Ни дня она не проводила в одиночестве. Порой её навещали сразу несколько одноклассниц, принося цветы, новые интересные книги и рассказывая обо всех событиях, происходивших в мире подростков Авонли.
