– Но ведь прекрасно, если патриотизм сочетается с развлечениями, – доказывала ей Энни. – Знали бы вы, Марилла, до чего увлекательно готовить концерт! Диана споёт на нём соло, а ещё у нас будут шесть хоровых номеров. Я участвую в двух драматических сценах: «Общество борьбы со сплетнями» и «Королева фей». А завершится концерт живой картиной «Вера, Надежда и Милосердие». В ней участвуют Диана, Руби и я – все в белом и с распущенными волосами. Я буду Надеждой, у которой руки сложены как в молитве, а взор устремлён ввысь. Вот так, – показала Энни. – И ещё мне предстоит декламация. Я буду репетировать на чердаке. У меня там в одном из текстов истошные стоны. Знаете, Марилла, как трудно впечатляюще истошно стонать? Джози Пай жутко злится, что не получила роль, которую хотела. Она была уверена, что ей дадут сыграть в «Королеве фей» королеву. Даже подумать смешно. Вы, Марилла, когда-нибудь видели такую толстую королеву фей, как Джози? Королевы фей всегда стройные. У нас её играет Джейн Эндрюс, а я играю фрейлину. Джози сказала, что фрейлина с рыжими волосами – это просто смехотворно и ещё хуже, чем толстая королева, но я не обращаю на неё внимания. У меня на голове будет венок из белых роз, а туфельки мне одолжит Руби Гиллис. Феям обязательно нужны туфельки. Ведь не может же фея носить ботинки, да ещё с окованными носами! Сцена будет украшена венками из еловых лап с розовыми бумажными розами. Мы будем выходить на сцену парами, как только публика усядется на места, и этот выход будет сопровождаться маршем, который Эмми Уайт сыграет на органе. О Марилла, я знаю, что вы не в таком восторге, как я, но неужели вы совсем не волнуетесь, хорошо ли ваша Энни себя проявит?
– Единственное, о чём я волнуюсь, – это чтобы ты проявила хорошее поведение. Всей душой жду, когда эта ваша суета закончится и ты наконец успокоишься. Ты же сейчас ни на что не годишься, твоя голова забита сценами да диалогами, и просто чудо, что свой язык ты ещё не истрепала до дыр.
Энни, вздохнув, поняла, что сочувствия от Мариллы ждать тщетно, и вышла на задний двор, освещённый молодым месяцем. Его серебряные лучи струились с зеленовато-яблочного неба сквозь оголённые ветви тополя. Мэттью колол дрова. Энни села на колоду и, уверенная, что в нём-то уж точно найдёт благодарного слушателя, принялась рассказывать про подготовку концерта.
– Ну я прямо думаю, это будет хороший концерт. И уверен, ты там со всем, что твоё, славно справишься, – улыбнулся он, глядя на дышащее вдохновением и энергией лицо Энни.
Эти две души были абсолютно родственны, и Мэттью не уставал благодарить небеса за то, что отстранён от воспитания Энни. Ведь, сложись иначе, он бы вечно разрывался между сочувствием к её склонностям и обязанностью придерживаться принятых правил. Но поскольку сей тяжкий крест ему не грозил, то он мог, по словам сестры, «потакать Энни сколько угодно». Впрочем, Мэттью был искренне уверен, что небольшое потакание порой приносит куда больше пользы, чем самая добросовестная и справедливая строгость.
В холодный и серый декабрьский день Мэттью пережил крайне тревожные десять минут. Придя домой уже в сумерках, он сел на кухне на ящик для дров, чтобы снять ботинки, когда из гостиной, смеясь и болтая, выбежали Энни и другие девочки, которые репетировали «Королеву фей». Из холла они шагнули в кухню. Мэттью, сжав в одной руке только что снятый ботинок, а в другой – рожок для обуви, сконфуженно сжался в тени за дровяным ящиком. Не замеченный ими, он в течение тех самых десяти минут наблюдал, как девочки, облачаясь в пальто и шляпы, обсуждают пьесу и грядущий концерт. Глаза у Энни блестели так же, как у остальных, и оживлена она была так же, как подруги, но Мэттью заметил какое-то отличие её от них, вызвавшее у него беспокойство. И это отличие скрывалось вовсе не в её яркой внешности, не в самых больших и выразительных глазах, не в тонких чертах лицах… Было что-то другое, чего не должно было быть. Но Мэттью никак не мог понять, что именно.
Девочки, взявшись за руки, убежали по длинной заледеневшей аллее, Энни отправилась в свою комнату учить уроки, а Мэттью всё ещё не нашёл ответа на озадачивший его вопрос. Он преследовал его и мучил. Советоваться с Мариллой было бессмысленно. Мэттью предвидел её реакцию. Фыркнет презрительно да скажет, что отличие видит только одно: подруга Энни иногда молчит, а Энни – никогда. Ну и какой ему, Мэттью, толк от такого ответа?
