Девушка, пусть и не зная языка, оказалась сообразительной. Она поспешно выполнила его команду и подняла голову вверх в ожидании дальнейших указаний.
– Давай! Тяни! – прогремел голос Дмитрия из разлома.
Когда я сбрасывал вниз веревку, я прекрасно понимал, что это единственный способ спасти оказавшихся в расщелине. Но о том, как я буду их вытягивать, я не как-то подумал. Встав в полный рост и выгнувшись назад, я начал катиться вперед, разрезая лед шипами на своих подошвах, словно лезвиями коньков. Приближаясь к краю расщелины, я сам едва в нее не угодил. Успев лечь на спину, я прямыми ногами уперся в противоположную стену разлома, закрепившись на месте. Перекидывая каждый раз веревку через предплечье, я постепенно начал поднимать девушку на поверхность. Спина испытывала нечеловеческую нагрузку, а от напряжения я уже не мог дышать. Начало темнеть в глазах. Но, несмотря на все это, изо всех сил я снова и снова наворачивал на руку веревку.
– Стой! – раздался снизу голос Дмитрия. – Я отстегну ее от себя. Двоих ты точно не потянешь.
Послышался металлический щелчок замка карабина.
–Тяни!
Не успев перевести дыхание, я принялся за старое. Живот был так напряжен, что мне казалось, что меня вот-вот вырвет. Онемели и руки, кисти на которых уже казались деревянными.
– Еще немного, давай! – подбадривал меня снизу Дмитрий. – Еще чуть-чуть…
В глазах окончательно потемнело. Я уже не мог дальше мотать веревку. Все на что оставалось сил, это только ее держать. Да и держать я мог ее еще только несколько секунд. Дальше бы мне пришлось либо ее отпустить, либо полететь следом.
Схватив под руки, меня поволокли в сторону от расщелины. Это пришли на помощь Андрей с отцом девочки. Они перехватили из моих онемевших рук веревку, и за считанные мгновения браво вызволили ее из ледяного плена. Вскарабкавшись по краю, она тут же бросилась в объятия своего папы, из обезумивших от страха глаз которого, ручьем текли слезы.
– Где Дима? Он там? – заглянув в чрево ледника, с тревогой в голосе повернулся ко мне Андрей.
– Да,– ответил я. – Он там, сбрось ему веревку.
– Да где он? – снова повернулся к разлому Андрей. – Дима! Дим!
– Не может быть, – промычал я, и спешно пополз обратно к краю пропасти.
Мне было страшно посмотреть вниз, но сделать это все-таки пришлось. Опустив в расщелину взгляд, я увидел, что Дмитрия уже не было, а изогнутая ледяная стена была исчерчена следами когтей на ногах.
Что есть справедливость? Это понятие о должном. По крайне мере так говорят мудрецы. За этим многоликим словом скрывается фундаментальное требование о соответствии отдаваемого получаемому взамен, будь то права и обязанности, труд и плата за него, преступление и наказание. Античными философами справедливость рассматривалась как основополагающий принцип существования самой природы. Так в греческом пантеоне появилось даже специальное божество – Астрея, на чьи нежные, но сильные плечи было возложено бремя, поддерживать хрупкую грань между белым и черным. Но действительно ли Вселенная существует по законам справедливости? Думаю, что да. Вот только толкование законов справедливости в кодексах Вселенной существенно отличается от однородных токований в кодексах людских. Людские порядки преподносят высшей ценностью человеческую жизнь, обозначая незыблемый базис, вокруг которого строится социум. А для Вселенной мы просто пыль. Песчинки, спонтанным образом перемещающиеся внутри планетарного тела, значимость которого она признает лишь немногим больше нашей. И пора бы людям уже с этим смириться. Такое пренебрежение, на первый взгляд, может показаться несправедливым, да только вот, к примеру, провозглашение коммуной муравьев высшей ценностью муравьиной жизни, будет слабым аргументом против жесткой подошвы человеческого ботинка. Как думаешь, сколько несправедливости ты успеешь привнести в мир муравьев и прочих насекомых, пока слушая в наушниках музыку и наслаждаясь теплым солнечным утром, доберешься от дома до своего рабочего места? Для матушки Вселенной мы равнозначны жирафам, деревьям, которые жирафы поедают, или же дождевым червям, живущим в тени поедаемых жирафами деревьев. И тот обстоятельство, что эти дождевые черви каким-то образом научились разговаривать по телефону и фотографировать свою еду, мало что значит в масштабах пространственной бесконечности. Пожалуй, этот взгляд свысока и есть «высокая» справедливость Вселенной. Подобным образом ею урегулирован и вопрос жизни и смерти. Забирая жизнь, она изменяет форму существования, предоставляя корм другим видам живого мира и высвобождая материал, столь необходимый для строительства новой жизни. Вот только подобно шагающему через муравейник человеку, Вселенная со своей высоты не разбирается кто плохой, а кто хороший, оставляя эту этическую дилемму на откуп случаю.
