Друзья, родственники, сервы и рабы поднимались и опрокидывали в огонь лутрофоры[1] с маслом и медом, бросали головы жертвенных животных, окропляли сооружение соком дерева Хор[2]. На это костёр откликнулся выпалом беснующегося пламени, осветлившим унылое кладбище — Боги приняли дары людей. В погребальном огне гарцевали жёлто-красные лани, и никто кроме Сцеволы не мог насладиться их виртуозной пляской. А затем пошёл дым.
Высшие силы вняли эпитафии авгура Хаарона. И всё было великолепно, но милая Юстиния с безутешной робостью отводила глазки от огня, пожирающего её сестру, и не догадывалась, что в её глубоких зрачках тоже пляшут маленькие оленята, разлучаемые музыкой горящей плоти. В эту скорбную ночь Боги вышли из Мирового Сердца, из океанов Эрои, чтобы оплакивать Клавдию вместе с ней — и Сцевола не знал, стоит ли говорить такую очевидную вещь? Утешит ли её, в иных традициях выросшую, столь привычное для него объяснение? Его не волновала смерть, как не волновала и жизнь: в девятнадцать он расстался с матерью, в двадцать четыре Боги забрали отца; младший братец рыдал, будучи неверующим в дух человеческий, а зачем эти неясные жесты прощания — ему?
Было непросто сопереживать Юстинии. Светлой тенью он подплыл к ней, с едва ли не овечьей опаской дотронулся до излучины спины, накрытой сизым траурным плащом. Волосы её распущены, белым мускатом тянуло от одежд. Она вздрогнула — не сразу. Поступает ли он правильно? Его не учили успокаивать, закону без разницы, плачешь ты или смеёшься.
— Виновники получат воздаяние, — вырвалась заученная формула, но Сцевола пронял её маской грусти. — Мы обещаем. Они умрут позорной смертью, и все, кто покушается на жизнь ваших родных, отправятся вслед за ними, даём слово.
— Вы уже обещали, — выронила она, вытирая личико платком, — обещали, что не дадите причинить вред моей сестре.
— Да, — у него не было причин лгать. — Мы просим прощения, и все же теперь Клавдия в надёжном месте, никто не потревожит её покой.
Она вскинула голову с яростным несогласием. На один сердечный стук магистр воспламенился странным желанием поднять эту слабенькую, как росток, девушку, поравнять её с собой, чтобы она заглянула в его разум и переняла холодное спокойствие перед фатумом. Но это было бы бесцеремонно.
На её левой щеке шалил огонь, на правой — тьма.
— Это просто слова!
— Но только слова у Нас и есть. Мы — раб слов, госпожа Юстиния.
— Это не по-настоящему, — произнесли её розовые губы, линия зари сквозь падший на землю мрак. — Быть не может!
— Смиритесь, ибо нет выбора.
— Ваша Светлость!
— Разве Мы не говорим правду?
— Вы говорите слишком много правды, — её веки затрепетали крыльями бабочки, ресницы — волосками росянки. Юстиния смахнула слезу со щеки, гордая и нежная. — Я не хочу её слышать. Кто вернёт Клав… весёлую Клав? Никто… Да и что вы знаете о ней? Она была… такой невинной. Все провожали её. Дура, думала, плывёт в высшее общество. Она завидовала мне, и вот чем обернулась для неё это «высшее общество»! Смертью! Это единственная правда!
— Нет страшнее участи, — согласился он.
— Не ваша семья ей подверглась…
— Мы понимаем.
— Если бы. — Она выдохнула. Платок закрыл её губы. — Вы служитель закона, вам лишь бы карать да миловать, но никакое возмездие не вернёт мне Клавдию, нет такого закона, который бы воскрешал умерших.
«Кто бы создавал закон, чтобы возвращать к жизни людей, прослыл бы наивным мечтателем или преступным негодяем!»
— Есть люди, во имя которых Мы боремся жертвуя всем, а ежели потеряем их, будем горевать дольше, чем вы, и гораздо сильнее: нас обоих, сиятельная, это объединяет. Как объяснить? Есть у Нас брат… воистину Мы отдали бы жизнь ради его спасения, по крайней мере, души.
— Ваш брат… я видела его?
— На судебном заседании.
— Ах, сиятельный Варрон, — её брови на мгновение поднялись, — ну да.
— Не держите зла. Это был его долг, защищать преступника. Сомнительный, но…
— Уже неважно…
Марк Алессай подошёл к ней и спросил, всё ли хорошо. Девушка кивнула ему, вытиснув скромную улыбку из опущенных губ, потом казначей покинул кладбище. Погребальный костёр до сих пор горел, но уже не так ярко, и над могилами сгустились рои мелких кусачих мошек. Они были на холме и открытую местность без единого деревца со всех сторон огородили стены.
— Мы не знали Клавдию, — с трудом у Сцеволы родились новые слова, — не помогли вам, и судя по всему, из Нас не выйдет утешитель, ибо Мы действительно созданы, чтобы карать и миловать. Но вы молода, преисполнена жизни, вы созданы для будущего. Вы найдёте себе достойного жениха, и ваши дети милостью Богов восполнят сегодняшнюю потерю.
— Так говорите, будто знаете, что меня ждёт! — Она бросила рукой в пустоту.
— Вы планируете уезжать?
— Не знаю, смогу ли. Мне кажется, дома всё напоминает о Клавдии, Марке Цецилии и прочем…
Ему надо было сказать, что матрона Минерва будет недовольна решением дочери, и чем скорее Юстиния покинет Аргелайн, тем легче свыкнется с гибелью сестры. Но вылетело необдуманное:
— Оставайтесь, живите здесь столько, сколько вам нужно.
