В её неглядящем повороте головы было что-то от смущённой девчонки лет семи, которая провинилась и теперь боится.
— Вы потратили его ради моей семьи. Марк бы…
— Сиятельная!
Она запнулась. Коротким быстрым рывком Сцевола ухватил её за плечо. Успел! Успел! Подбежали сервы, бросились к ним оранжевые зарева факелов.
Вместо «спасибо» она сдержанно кивнула. Вместо улыбки — поправила причёску. Но душа магистра, не обиженная неблагодарностью, всё равно возликовала.
«Пустяк… но какой!»
— Боги хотят, чтобы Мы помогали вам, видите?
Под ногами валялись обломки могильной стелы.
______________________________________________________
[1] Лутрофора — в Эфилании вид храмовой амфоры.
[2] Хор — растение, почитаемое язычниками Эфилании, его сок позволяет обратиться к богам, а также служит дополнением к жертве. Растет в южных районах архипелага Флосс, и больше напоминает гигантский хвощ, чем дерево.
[3] Велень — материал для письма или книгопечатания из шкур млекопитающих.
СЦЕВОЛА
Остаток ночи Сцевола провел с Юстинией, убедив её, что прогулка по Набережной освежит её, а морской воздух сдует тоску. Раньше ему и во сне не привиделось бы, что так приятно бесцельно гулять, но в компании с юной госпожой Алессай магистр позабыл о целях, как позабыл себя вчерашнего — и хотя большую часть дороги они ничего не говорили, наклоняя слух к кадансу шумов ночного берега, это было особое молчание. И конечно же оно коренилось не в недостатке слов. Их у оратора с избытком…
Есть основание полагать, что молчание бывает разным. До того, как они пришли на набережную, Сцевола завёл разговор о богах и законах, но Юстиния перестала выглядеть заинтересованной. Она как и прежде шла рядом. Она реагировала на его просьбы. Кивком согласилась прогуляться до Набережной. Но — безмолвствовала. Это было трагическое молчание, которым оплакивали покойного, когда всё уже сказано на траурной церемонии, но оставалось невысказанным кое-что ещё, а собеседник не подходил. Молчание задевающее. Под его гнетущим покровом Сцевола опасался наговорить лишнего.
Следующим было молчание переминающееся, скомканное. Им довелось проходить через бывшую Торговую Площадь, на которой с тех пор, как её закрыли для продаж, собирались фестивали. Случайно зацепившись взглядом за празднующих гуляк, Юстиния и саму себя выволокла из оцепенения, и Сцевола, обнаруживший её посветлевшей и бережно поправляющей волосы, подтянулся следом. Ему праздники были неинтересны, ежегодно в сочельник Сбора Урожая толпа в масках танцевала, обменивалась хохотом, пускала шутихи, а те взрывались, оглашая округу… Ничего необычного. Интересна ему была только анфипатисса, которая на минутку выпала из уныния, как луна выпадает из дневного неба — и вроде бы прославленный судебный оратор должен оживить разговор, увести за собой занимательной речью, пока можно, но ему будто отрезали язык, Сцевола поклялся бы на костях отца, что это чувство скованности не посещало его со дней стеснительной юности.
И девушка тоже, вздыхая всегда, когда хотела произнести, не развеивала это молчание — молчание второго типа, неловкое и неприкрытое, как голое тело, выставленное на всеобщее обозрение. «Или унизительное, как бог, ставший человеком» — вспыхнуло у Сцеволы в голове, когда тусклые огни Набережной познакомились с факелами сервов.
Одним Богам известно как, но лавры первого слова в густом морском воздухе все же достались ей. Сладкозвучный голосок Юстинии освободил его от бремени.
— Она куда-то ведёт?
— Кто? — Слева было столько улочек между летними виллами, что вопрос девушки мог относиться к любой из них.
— Эта улица.
— Нет, Набережная — это не улица, — поправил магистр, удерживаясь от педантичного тона. — Мы выйдем к Сенаторскому кварталу. Это центральные улицы. И там, если хочет Наша прекрасная госпожа, разойдёмся.
— Не называйте меня так, — смутилась она. «И смущение бывает красивым», счёл Сцевола, разглядывая её с полуоборота.
— Мы вас оскорбили?
— Не называйте меня прекрасной госпожой.
— Почему?
— Вы магистр оффиций, а кто я?
— Позвольте не согласится! — Его ответ получился мягким и непринужденным, как у детей, когда они гладят кошачьих детенышей. — Вы — самое прекрасное, что Мы видели на свете.
Она задержалась. Оглянула море. «„Я больше не хочу видеть море из окна“, говорила ты, зачем же смотришь на него сейчас?»
— Самой прекрасной была Клавдия.
— Мы не узрели вашу сестру в расцвете, но лучшим напоминанием о ней являетесь вы, милая Юстиния!
— Правда?
— Хоть раз Мы лгали?
— Ну… нет, — вытянула она.
— Не сомневайтесь.
— М-да, наверное, я несу какую-то чушь. Простите. — Девушка извинительно втянула губки, встала и взглянула на Сцеволу. Неощутимый жар поплыл со стороны уравновешенного, как течение времени, моря; руки и шея Сцеволы вспотели. Одновременно с этим Юстиния закончила мысль. — Вы ответили на мою просьбу, а тогда на кладбище… я вела себя не учтиво. Знаю, уже благодарила, но… спасибо, Ваша Светлость. Вернуть сестрёнку вы не вернёте, но сочувствие очень дорого мне.
