Гортань сковало. Магистру пришлось вернуться в то теплохладное расположение духа, которого он придерживался во время публичных выступлений.
— Дожидайтесь матери, сиятельная. Не думайте о плохом. — Всё равно прозвучало нечётко, кончик языка прилип к нёбу, и мастер ораторского искусства ничего не мог с собой поделать. Свет полной луны, которую не заслонили напирающие с запада тучи, нашёл пристанище в глазах Юстинии — будь он человеком, он был бы самым счастливым из смертных.
Кошмарный Нечестивец вышел на грешную землю, чтобы снова одержать верх над магистром, но не с помощью бутафорного меча, а доселе незнакомым оружием. «Участь твоя, Нечестивец, в пустоте!» — воспротивился он.
— Ваша матушка самое дорогое, что… у вас есть. Кроме, конечно же, вашей жизни.
— Мама приедет после Сбора Урожая, — она вновь пошла и, как привязанный верёвкой, Сцевола потянулся за ней. — Будет упрашивать вернуться. Что скажете?
— Оставайтесь. Всего на неделю.
— Почему?
— Без вас Аргелайн потеряет свой блеск.
— Он и со мной его не имеет, — усмехнулась Юстиния.
— Вы недостаточно хорошо его знаете.
В её ответе не было ни капли иронии:
— То, что я узнала, мне не понравилось.
— Совсем?
— Может быть, не совсем.
— Скажите, что останетесь, — Морская волна навалилась на Набережную, опахнув брызгами. — На Флоссе вас не ждёт ничего, кроме воспоминаний. Мы правы? Да, не иначе. Но у нас вы забудете о смерти сестры и неудачном замужестве, сможете начать заново вдали от традиций.
«Богомерзких традиций, продающих в жёны своих детей первому встречному».
— Не знаю. — Она отдёрнула руку. Каждый удар сердца был ударом по лицу. — Дайте время, хорошо?
— Как будет угодно, прекрасная госпожа.
— Не наз…
— Молчите! — улыбнулся магистр.
— Ваша Светлость, не стоит. — Её губы тоже раздвинулись в улыбке, впервые за последние двадцать четыре часа. — Правда.
Над их головами пролетела чайка с рыбой в клюве, на лету кваркнула, приветствуя их, и бесшумно скрылась в переулке.
— Смотрите, хороший знак.
— Что? Знак? — непонятливо спросила Юстиния.
— Если ночью увидишь чайку, летящую с добычей в клюве, это предвестие солидных успехов. Ведь обычно они не охотятся в темноте. Как знать, не желают ли боги что-то сказать вам?
Она отозвалась чем-то вроде «м-м» или «угу-м», и добавила:
— Я не знаю ваших богов.
— Высших из них всего Четверо, и каждый руководит орбитами жизни. — Сцевола глубокомысленно поднял подбородок, отчеканивая следующие слова, с которыми в храмовых молитвах ассоциировались Боги: — Власть, богатство, справедливость и… — но вместо привычного «страсть» произнёс: — …любовь.
Кто-то рявкнул «сука!». Сцевола вздрогнул. Обернулся на голос. Уронив факел, серв тянулся за ним, ворча и чертыхаясь.
— Грёбаная деревяшка… сука!
— Ты что себе позволяешь?
Юстиния взяла его за плечо.
— Они мои сервы и я сама с ними разберусь, Ваша Светлость.
— Но этот… этот… хорошо, — Сцевола отступил сквозь зубы.
— Так какое там четвёртое слово?
— Страсть.
— Всего четыре, вот как. — Заливаемая сиянием налитой луны, Юстиния великолепно обходилась и без факелов. — Расскажете о других?
Мгновенно потеряв интерес к слуге, Сцевола пошёл дальше, немного отставая, дабы не закрывать Юстинию своей тенью.
— Есть и малые боги, в тысячу числом, говорят, по другим сведениям, что в дюжину. — «Все врут. Их не больше одной» — Они помощники и глашатаи высших Богов.
— Никогда не знала об этом, — уронила Юстиния.
— Это знание полезнее, чем лживые голоса моря.
— Как? Как я всю жизнь доверяла лжи? — Она шагнула к парапету. Подул ветер, развеивая пряди тёмных волос, аромат крапивы и муската. — Почему никогда не слышала правды от моря? А в Аргелайне оно молчит, послушайте…
— Море везде одинаково. Ваша семья выбрала не тех Богов.
— Как понять, что боги — те самые? — Её тонкие ручки легли на парапет. Она всмотрелась вдаль.
— Что обещало вам море?
— М-м… оно лишь говорило.
— Истинные Боги обещают и исполняют. Вспомните, что Мы рассказывали. Старик не сумел обмануть бога справедливости, выступившего в защиту нереиды, и потому был уничтожен.
— Море тоже умеет убивать.
— Но оно убивает и плохих, и хороших.
— Пожалуй что так.
Она задрожала. Повела плечами.
— Вам холодно, сиятельная?
— Нисколько, — глаза её закрылись. — Нисколько…
Строптивые волны думали, что она их видит. Они пенились, вскипали матовым лунным блеском, находили на размытый песок, точно желали произвести впечатление на сомневающуюся Юстинию. «Желайте, желайте, но она — Наша!», мысленно объявил Сцевола, и терпкий вкус победы наполнил его уста, а бахвальная улыбка прошлась победоносным маршем по его губам.
Далеко в бухте, погружённая в антрацит горизонта, плавала древняя погребальная пирамида, через миг наверху её взвился огонь, золотой, как держава, которую однажды вручат Сцеволе мелочные и подобострастные сенаторы. Зажжённый в знамение того, что до нового дня остался час, огонь извивался в такт ветру.
