И этот же ветер принёс то особое непередаваемое молчание, коренившееся не в отсутствии слов, как уже говорилось, не в оплакивании Юстинией мёртвой сестры и не в гордой, не признающей себя робости Сцеволы. Как полотно в рабской покорности ожидает красочных мазков, так и это молчание ждало наполнения, но палитра была ещё не готова, кисть не подобрана. Думая об этом, Сцевола подставил лицо морскому бризу.
Привыкающее, очищающее, мечтательное — так, воображалось магистру, это молчание окрестил бы поэт-романтик, каких немало было в древности (если бы ещё он знал, что такое эта таинственная романтика, что понукала их писать о любви). А о чём думала Юстиния? О сестре, должно быть? Или о враждебности морских голосов?
Ища ответы он странствовал по её непроницаемому круглому лицу, прежде такому улыбчивому, касался краешком глаза ямочек на её щеках, двух родинок по одной и другой стороне губ, бровей с резким изломом. Ему хотелось, чтобы она думала о его помощи, его предложении остаться в Аргелайне — сначала на неделю, потом и навсегда — и о его предназначении стать властителем Эфилании.
«Она должна восхищаться Нами», подумал магистр. Но не ожидая, пока его божественный разум увязнет в смертной гордыне, возразил самому себе: «Нет… госпожа Алессай никому не должна, и Нам в том числе».
И сию же минуту поднял брови. «Что Мы такое говорим? Зачем?» По телу расходилось сладостное жжение — в нём вопросы тонули, как кораблики в ванне, где младенцем он когда-то купался — и оно соседствовало с необоримым чувством, туманнее которого была, пожалуй, лишь цель провидения, избравшего его.
Магистр приосанился. Выдохнул. Сфокусировался на Божествах, как его учили в школе ораторов… но произошла осечка. Талион ускользнул, Ашергата спряталась, Ласнерри растворился в ветре, несущем пепельные тучи. А Салерио и вовсе не приходил. Тогда подбородок задёргался, как бывало если юный Гай, набив рот камнями, выговаривал стихотворные формы, но быстро уставал и молил ритора «не издеваться». Делая вид, что чешет подбородок, Сцевола слышал назидательный голос ритора Бонифация: «Чем охотнее ты поддаёшься слабости, тем меньше вероятность, что однажды ты станешь великим!»
Было ясно, что слабость подкралась незаметно. Главный обвинитель Амфиктионии беспомощно терял невозмутимость, и ни Божества, ни хорошо заученные уроки не остужали бунтующее тело. И, как водится, за слабостью последовал страх.
Когда Юстиния повернулась к нему (и в её глазах столкнулись отсветы фонарных светильников, луны и бликов на воде), утончённая, грустная и до дрожи красивая, Сцевола чуть было не бросился её целовать, как глупейший из мальчишек, в жизни не знающий слова «вежливость» — а именно это он бы и сделал, если б стиснувшая железный поручень рука позволила сдвинуться с места. Но ему повезло.
— Вы были правы. Никаких голосов моря не существует. Они — выдумка. — Слова, разбившие молчание. Слова, охладившие его. — Надоело верить в выдумки. Пойдёмте? Мне о многом нужно подумать.
И она отошла, сдвигая плащ к груди.
— Что? — рассеянно спросил Сцевола. «Что это было?»
— Так вы идёте, магистр?
— Да… естественно! — Ему было стыдно. Здесь и сейчас, с пережившей горе патрицианкой, он мог потерять лицо.
— Это дорога ведёт к Сенаторскому кварталу? Или эта?
Сцевола, не раздумывая, указал в сторону аллеи со статуями в форме рыб, оплетённых морскими водорослями. Их выпуклые глазищи сквозили сенехарическим светом. Луну поглотили тучи и ворота Сенаторского квартала в дальнем конце аллеи — как занавес, сотканный из тьмы.
— У вас, к слову, отвратительные сервы. — Сцевола подал Юстинии руку. — Вы же не хотите оступиться опять?
Она взяла её. Ладонь была холоднее, чем когда они гуляли по мосту. После этого послышался звонкий смешок, что-то среднее между сарказмом и согласием:
— Я ничего не хочу, — и она первой взошла на привратную лестницу.
Следующий раз они заговорили, когда дождевые тучи наводнили небо, не оставляя прозора, и те начали светлеть, вступая в борьбу с солнцем. На длинной триумфальной дороге, пролегавшей до Священных Врат, их с Юстинией путь подошёл к концу, и Сцевола ничего не нашёл лучше, кроме как спросить:
— Ещё встретимся, госпожа?
— А вы так горите желанием меня увидеть? — Юстиния улыбнулась. — Господин.
— Очень! Мы покажем город. Что скажете?
— Возможно! — И, безумно грустно смеясь, анфипатисса ушла вместе со своими нелепыми сервами к Базилике, дабы там проплакать остаток ночи. Долго Сцевола провожал её взглядом. Он был горд и счастлив, как в тот день, когда младший брат окончил ораторскую школу весь сияя от радости. Потому что, хотя бы на краткий миг, он вернул эту радость Ей.
* * *
За воротами виллы его встретил авгур Хаарон.
— Ты вернулся довольно поздно, твоя светлость, — в его божественном голосе читался упрёк.
— Что ж, видимо, таковы Наши обязанности? — Сцевола разулся, чего обычно никогда не делал без помощи слуги. Хаарон проскользнул следом. Спиной магистр оффиций ощущал его присутствие.
— Кто эта девушка? — осаждал он. — Боги видели тебя.
