— Есть старое плебейское поверье… рассказать? Но обещайте, что затем Мы уведём вас обратно.
— Тогда разувайтесь, благородный магистр! — кинула она, умываясь волной. — Или вы боитесь воды?
— Зачем Нам разуваться? — Сцевола издал скупой смешок. — Наши ноги прекрасно чувствуют себя в сандалиях.
— Да ладно вам, господин! Неужто Ваша Светлость никогда не отдыхала?
Сцевола набрал воздух в лёгкие. Ему не хотелось смущать девушку, но и лезть в воду, уподобляясь ребёнку, тоже.
— Ваша взяла. — Он принялся развязывать сандалии. — Но если Нас увидят в таком неприятном положении… нет, пожалуй, Мы останемся на песке.
— Ну уже что-то! Давайте своё поверье…
Когда ступни коснулись пляжа, в кожу пробрался приятный холодок, зёрна песка защекотали её. Сцевола предпринял пару шагов к Юстинии, но от морской воды держался в стороне.
— Поверье..? — переспросил он.
— Вы хотели что-то мне рассказать.
— Ах, верно, верно. Про безымянный берег. — Он, раздумывая, запустил руку в волосы. «Поведать ей всю историю или вкратце? Всю — будет красиво, женщины любят красивые истории, и она это оценит. Вкратце — поскорее освободимся…»
Недолго думая, он остановился на первом варианте, обещая себе по возможности сокращать рассказ.
— У этого берега никогда не было названия. — Прибой приглушил его голос, и Сцеволе пришлось повторить. — У этого берега никогда не было названия, поскольку старик, что погиб здесь, проклял это место. — Магистр сделал паузу, когда Юстиния присела на камень. — Его имени история тоже не сохранила, как и имён трёх его дочерей, что жили в хижине неподалёку от берега. Все трое любили отца, но лишь одна, старшая дочь, обладала завидной красотой, и деревенские отщепенцы безнадёжно искали её руки. Младшие же ей завидовали, у мужчин они не пользовались ни любовью, ни известностью, были скверны характером и скудоумны. И вот однажды случилось так, что Боги вселили младшим дочерям злые помыслы. Им показалось, что старик более всех любит старшую, как будто за её красоту, хотя это было и не так, ибо какой родитель дорожит своим ребёнком за его лицо? Но они были ослеплены ревностью. И тогда прибегли они к обману, столь страшному, что даже Богам он стал противен.
— Что это за обман?
— В праздник летнего солнцестояния они подозвали девушку к берегу, многажды называя её имя, и убили её, ударив головой о камень, на котором вы сидите.
Брови Юстинии приподнялись. Она глянула на гладкий булыжник под собой.
— Говорят, перед смертью младшая дочь призвала сирену, назвав её Левсеноа, что значит Мстительница Морей. Убоявшись этого имени, девушки сбросили её в яму, а сами вернулись к отцу и сказали, что старшая его дочь покончила с собой, утопив себя в море. Долгое время с тех пор горевал старик, и взывал Богам, говоря «Ежели вы забрали её у меня, так дозвольте хотя бы проститься с её телом…» Но Боги молчали, и потому старик решил, что найдёт её сам. Он взял лодку, оставил хижину и отплыл утром. Случилось так, что он попал в бурю, и вышла из вод сирена, и сказала ему: «Зря отправился ты в плавание, ибо дочь твоя на берегу, кровь её взывает к отмщению». Удивился старик, опечалился. Знал он, что перед ним сама Левсеноа, царица сирен, о которой у берегового народа ходили недобрые слухи. И сказал он ей так: «Не знал я, о госпожа, ибо сказали мне дочери мои, что она бросилась в море. Прошу лишь самой малости: позволь мне вернуться живым и упокоить её дух!» «Позволю, — отвечала Левсеноа, — если поклянешься, что взамен две других твои дочери будут принесены мне в жертву, когда опустится ночь!»
— Какая-то жестокая сирена, вы не находите?..
— Старик подумал о том же, — улыбнулся Сцевола. — И решил перехитрить морского духа. Сказал он, что выполнит клятву, как только вернётся домой, но оказавшись на берегу, и похоронив дочь в кургане неподалеку от того места, где она умерла, старик увёл других дочерей в леса и более не выходил к морю. Со временем Левсеноа узнала об этом. Разгневалась она на старика, на коварный род людской, и пожаловалась Талиону, прося его о возмездии, и тогда Талион обернулся погибшей девушкой, и пришёл к старику. Неким образом (одному ему известным) бог выманил клятвопреступника на берег, и там совершил свой суд: отрубив ему конечности, бросил на съедение крабам, сказав, что скоро сюда придут его односельчане, и если он хочет попасть в загробный мир, то должен передать им, что отныне это место будет называться особым Именем, и они должны чтить его, как священное. Так Боги отомстили старику за нарушение клятвы.
— Он выкарабкался?
— Кто, старик? О нет. Как и предрёк Талион, его нашли рыбаки. Они спросили его, кто сделал с ним это? Он же, находясь при смерти, уже изъеденный и покрытый язвами, отказался говорить, а берег сей завещал оставить безымянным. Старик пригрозил проклятьем всякому, кто попытается воспрепятствовать его завещанию.
— Но ведь он нарушил клятву, причем здесь проклятье?
