— Его мать, — выступила женщина сорока и одного года, маленькая, с короткими волосами, в заштопанном суконном платье. — Я, э-э, ваши светлости, хочу сказать пару слов о нашей жизни… Родила я его на конюшне, и несмотря на то, что жили мы очень бедно, очень… плохо, я верила, что он вырастет человеком. Думаю, моя… э-э… вера, сбылась. — «Вот так, смелее, смелее, женщина!» — Чтобы в детстве он кого-то обидел… да не в жизнь, ваши светлости. Люди мы мирные и далеко не, как это называется… не амбициозные. Своим трудом жили, своим горбом разживались хлебом-солью… Но после, как мой муж слёг, только Марк, мой Марк, тянул наше хозяйство, помогал по дому, возделывал наш огород… а когда пришли солдаты и сказали, чтобы он собирался в Урбикон, потому что матрона выбрала де его в мужья для своей дочери, как я не могла не радоваться? Мой сын! Мой любимый сын! Он был так счастлив. Он сказал мне, когда уезжал, что, мама, однажды я привезу тебя во дворец, сбылась моя мечта, вот что он сказал. А нонче он здеся, в суде, нешто это по совести? Не нашенское это дело, какие интриги плетут, но он достоин лучшего. У меня всё…
Поднялся мужчина в красной тунике с припудренными оплывшими щеками и хлипкой бородкой. Его глаза метались от судей к Сцеволе, и начал он лишь после секундной паузы.
— Меня зовут Каллист. Мой друг… это, понимаете, я такого честного и верного дельца, нежели Марк, ещё не встречал. Мы работаем уже полгода в Аргелайне, продаём перец, паприку, женьшень… и знаете, что скажу? Что честный он! Обдурить себя не даст, но и клиенту на уступки идёт, когда видит, что очень нуждается… ох, знали бы вы, все сидящие тут, как добросовестно он поделил между нами прибыль. Это человек из человеков! Он не сгребает деньги, не прячет их. Но кроме того это ещё и порядочный, и великодушный муж. Пусть и плебей, пусть и… какая разница! Вот я не плебей, скажу вам, род мой происходит из потомственных купцов, что ещё под парусами ходили во времена Междуцарствия. А я не могу не вспомнить, как отзывался он восторженно о моих родичах, как чтил нашу дружбу за столом моих именин! Смилуйтесь, не видел я его никогда ни захаживающим к этой Клавдии, ни думающим о ней, клянусь кошельком! Наша контора вообще никогда не появлялась в Посольском районе. Там просто нечем поживиться, если вы понимаете, о чём я… Я всё сказал! Добавить нечего!
Преторы разрешили ему сесть. Магнус посмотрел на Сцеволу, но его отточенные скулы не дрогнули, мускулы лица окаменели в бесстрастности, а руки преспокойно лежали на поручнях кафедры.
«Ха, любопытно было бы узнать, что он думает!»
Последним свидетелем доброй воли была девушка немногим старше самой Клавдии, трибуну стоило больших трудов уговорить её прийти в комициум: вся её семья боялась расправы.
Она рассказала суду про то, что будучи женщиной Марка больше двух месяцев, с того самого дня, как он открыл в Аргелайне контору, не замечала за ним каких-либо увёрток, ни озлобления, ни извращённой страсти гюнр не проявлял, хотя она и знала, что прошлое у него выдалось «не ахти». Она продолжает любить его и просит суд его помиловать, поскольку выходит за него замуж. Заслушав свидетельницу, судьи начали что-то обсуждать между собой, дав оппонентам время на передышку.
Судебная тяжба похожа на игру в шахматы. Магнус потерял пешек, свои самые примитивные аргументы; мощного, но неповоротливого коня в виде трупа, ферзя опиумного мака и слона ритуальных пристрастий девицы. Но это — не конец. Остались ещё фигуры, паче того брату не подобраться к главной из них — Марку Цецилию — пока он не сумеет выбить всех. Магнус выиграл право на новый ход.
— Марк из рода Цецилиев, — возгласил примас, — что вы скажете в свою защиту?
— Я не виновен… — тихо приступил Марк. Трибун улыбкой придал ему бодрости. «Только попробуй сказать, что ты продал поддельный титул кому-то. Следуй плану!» — Не виновен! Да, я всего лишь плебей, был им и остался. Да, наши отношения с моей женой… или, лучше сказать госпожой?.. не заладились, не подошли мы друг другу, потому что обычаи её семьи не мои обычаи. Токмо, милостивые! Я не по своей воле сватался к Юстинии, не брал её насильно и не стал бы угрожать её семье даже будучи пьяным вусмерть. Я честный житель столицы. Его великодушие Варрон прав, сбежал я в Аргелайн не потому, что хотел убить Клавдию, я и не знал, что она проживает здесь… я думал начать новую жизнь, добиться своими руками успеха, без подачек… теперь, вижу, не видать мне второго шанса. Не хотелось бы, дорогие судьи, чтобы мать лишилась сына!
— Что вы делали в ночь, когда была убита Клавдия? — спросил один из судей, тот, что сидел под статуей Ласнерри.
— Я был в своём доме, отдыхал после работы…
— Кто это может подтвердить?
— Да хотя бы моя возлюбленная, правда, Хидди?
Хидди подарила ему улыбку.
— Хорошо, — отступил судья. — Не кажется ли вам, господин примас, что мы чересчур долго рассматриваем это дело? Пора бы прийти к заключению.
Примас не услышал его.
— Что же серв по имени Тимидий? Что он скажет в свою защиту?
— Я-я-я… — замямлил было слуга, но Магнус вышел вперёд.
