— Не верю, а знаю. И ты знаешь тоже, но почему-то не хочешь признаться, хотя факты говорят против тебя. Ты сам понимаешь, что разумно было бы перенести разбирательство. И доводы будут, и доказательства появ…
— Переносить нет времени, — возразил Сцевола. Как Магнус не любил, когда его перебивали! — Послезавтра День сбора урожая, выборы консула, а ты уже сейчас созидаешь себе скверную репутацию. Чему Мы учили тебя, ради чего сделали оратором?
— Плевать! Что там может решиться, чего я не знаю?
— Дальнейшая судьба Амфиктионии…
Магнус фыркнул: демагогия!
В арочной двери, ведущей в комициум, возник светловолосый асикрит.
— Достопочтенные, уважаемые, сиятельные, суд принял решение, и готов объявить его во всеуслышание. Просим вернуться на свои места.
Трибун переглянулся с магистром, оба они зашли в комициум первыми и встали у своих кафедр.
Остальные расселись по прежним местам.
Судьи, стоя, подняли символы власти: весы и меч. Их красные плащи развевало дуновение ветра. Диадемы на головах сверкнули, когда луч солнца показался из плотных серых облаков. Все служители правосудия, кроме одного, не размыкали уст.
Руки примаса раскрыли свиток.
— От имени Четырёх Богов, Архикратора Эфилании, славнейшего и препрославнейшего Тиндарея из рода Аквинтаров, благородного повелителя земель, лесов и морей, а также Сената, народов эфиланских и воинств, суд постановил! Учтя все доводы, проверив все факты, рассудив по надлежащему представленные доказательства, суд единогласно оправдывает слугу, флоссийца по имени Тимидий, назначая, однако, ему превентивную меру в виде семи ударов плетью. — Сковал страх. Магнус застыл на месте, не шевелясь, словно судьи, увидев одно неловкое движение, изменили бы приговор. — Суд заслушал также доводы сиятельного трибуна, Магнуса из рода Ульпиев, касаемо вины Марка Цецилия, и разделился в своём решении. Двое членов коллегии признают плебея виновным в совершении преступления и убеждены, что он должен быть наказан смертной казнью через повешение, один против, один воздержался по собственному желанию.
Он приостановил речь, подготавливая слушателей ко второму вердикту.
Магнус проглотил крик бессилия. Его блуждающий взгляд случайно зацепил Сцеволу за кафедрой обвинителя и… задержался: рот старшего брата раскрывала ликующая улыбка.
— В соответствии с правилами голосования мы должны были бы провести его на втором заседании, — заключил примас, но следующие слова его были преисполнены печалью, — однако справедливость не признаёт воздержавшегося субъектом голосования, следовательно, Марк Цецилий объявляется всецело виновным в инкриминируемом ему преступлении, согласно двум из трёх голосов, и подлежит смертной казни через повешение.
— Во имя Амфиктионии! — довершили судьи. — Во имя Богов!
СЦЕВОЛА
Магистр оффиций не секунды не сомневался. Убийца должен быть наказан, ибо всякий повешенный становится напутствием для других, и судьи, которые под аплодисменты уходили с комициума, доказали, что не спроста боги даровали им право быть молотом, сокрушающим камень.
Но Магнусу этого не дано было понять. Он грозил апелляциями и жалобами, призывал к сочувствию, просил одуматься. Преторы не сподобили его даже тенью внимания, да и зачем, спрашивается, им отвечать? Если бы до того, как браться за дело, он спросил его совета, Сцевола бы уберег его от позора. Но любимый брат никогда не искал мудрости…
Ликторы уводили Цецилия в городскую темницу. Его мать и невеста рыдали, вторя вопиющему о безумии Магнусу, заика Тимидий закрывал опущенную голову и тело его вздрагивало, как в предсмертных конвульсиях. Вернувшийся в комициум Марк Алессай преподнёс Сцеволе одобрительную улыбку — послезавтра, в День сбора урожая, он точно поддержит его притязания на кресло консула, уж боги не поскупились на милость.
Его кузина ушла прежде, чем приговор объявили. Сцеволе не терпелось обсудить с Юстинией произошедшее, узнать о её самочувствии и увидеть её посветлевшее лицо, когда Цецилия вздёрнут, как свинью в мясной лавке.
Месть — то, что утоляет горе, прогоняет уныние, делает жизнь прекраснее, бывает трёх видов. Есть месть, которая совершается по беззаконию. Такую месть Сцевола не уважал. Есть та, что покоится на лезвии секиры, кончике гвоздей или в промасленных узлах висельной петли, её должны почитать все подданные Амфиктионии, ибо исходит она от Закона.
Но есть месть совершенно иного рода — абсурдная, месть возмездию, месть правосудию. Именно такой местью загорелся Магнус.
Уже асикриты покинули заседание, забрав клепсидру, уже обвинители расходились, а Магнус не прекращал строить из себя защитника угнетённых. Пылая жаром, ополоумевший младший брат подошёл к Сцеволе и шваркнул на кафедру копии протоколов. Он был возмущён и разочарован. Его голубые глаза — как у отца и деда — пытались пронзить Сцеволу, будто брошенное копьё. Рот сжался, губы, а вместе с ними усы и золотистая бородка, дрожали, что-то желая сказать.
