В. А-ч был твердо убежден в необходимости широкого разлива образования в освобожденном народе. Он никогда не соглашался с мнением, будто потребность грамотности не ощущается низшими классами. Он полагал, что грамотность не есть какая-нибудь прихоть человека. Считая грамоту великим рычагом духовного общения и житейского благосостояния, он признавал ее распространение безусловною необходимостью для всех слоев народа. Народная школа в деревне даже в наши дни встречает немало препятствий; в те же времена эти препятствия были неисчислимы. Подавленный бедностью, крестьянин был равнодушен к школе, а о помощи прочих сословий не было даже и помину. Правда, по отчетам считалось как будто немало училищ, но они существовали только на бумаге, – никакого действительного учения в них не было. С первого же объезда В. А-ч сумел заставить всю губернию заговорить об этой насущной потребности народа. Владея редким даром убеждать людей, он во всех уголках отыскал лиц, которые положили основание настоящим школам в современном смысле слова. Первыми помощниками В. А-ча в этом деле были мировые посредники, затем земство довершило начатое дело. Кроме постоянных училищ, В. А-ч видел могучее орудие к распространению грамотности в воскресных классах. По инициативе и при непосредственном участии В. А-ча и его ближайших сотрудников в одной Калуге скоро устроилось 6 воскресных школ, из которых в некоторых обучалось по нескольку сотен лиц. В. А-ч всячески поощрял эти школы, видя в них олицетворение лучших стремлений и упований той светлой эпохи. Каждая школа была обставлена серьезно и внимательно. Отрадно вспомнить о том одушевлении, каким проникнуты были преподаватели и руководители воскресных школ и о той напряженной работе, которую они добровольно на себя принимали.
В. А-чу удалось даже создать местную прессу. Под его влиянием официальный орган, „Губернские Ведомости\', стал помещать статьи, доступные и полезные по содержанию для всех местных жителей. Этот листок, дотоле никем не читаемый, скоро сделался любимой и интересной провинциальной газетой. Местные деятели, врачи, учителя, духовные лица, техники, чиновники стали помещать в „Губ. Вед.и свои наблюдения и мысли, так что „Губ. Вед. “ явились органом для той бодрой умственной работы, о которой была речь выше.
Вспоминая жизнь и службу В. А-ча в Калуге, было бы несправедливо упустить из виду то незабвенное участие, с которым относился он к бедному люду и в особенности к малолетним сиротам, помещенным в благотворительных заведениях. Он не удовлетворялся обычным типом сиротских домов, в которых давались сиротам лишь насущный хлеб и скудная одежда. Калужский сиротский дом по новому уставу, собственноручно написанному В.А-чем, стал доставлять призреваемым правильное воспитание и образование. Многие юноши-питомцы сиротского дома получили возможность достигнуть впоследствии даже университетского образования и стать полезными гражданами» [430] .
Такое искреннее и горячее признание великих заслуг, оказанных за 30 лет перед тем, было одним из немногих последних утешений В. А.
VI
Если, как справедливо говорят, светлый и ясный закат жизни бывает уделом только истинно добрых и честных людей, то этой редкой и заслуженной наградою вполне воспользовался В. А.
Сохранение до глубокой старости способности к труду, к любимому труду, бесспорно, одно из величайших благ, какие только возможны на земле. Этим благом также дано было пользоваться Арцимовичу почти до последних дней жизни.
Еще в конце 1892 г. можно было видеть величественную фигуру этого классического и по внешнему виду, и по внутренним достоинствам сенатора, медленною, но твердою поступью идущего в Сенат, чтобы, – следуя традициям, увы! столь редких Я. Долгоруковых, – сказать свое веское и смелое слово в защиту правды и закона, не мирволя никаким модным течениям и действительно не взирая, как выражается с своим наивным красноречием ст. 718 Уст. о Служ., «ни на какое лицо, ни на какое предложение, а тем менее на партикулярные письма, хотя бы от первейших лиц в государстве»…
Никому не могло прийти в то время в голову, что смерть уже сторожила этого бодрого, цветущего, несмотря на свой преклонный возраст, старца-красавца, выразительные черты которого, неся глубокие следы пережитого и передуманного за столь долгий и обильный событиями век, получили какой-то изящный рельеф осмысленной монументальности, согретой добрым чувством. Словно вы видели перед собою сошедшую с плафона Сикстинской капеллы из дивного сонма героев-пророков созданного могучею кистью Микеланджело, величавую фигуру могучего старца великана, но не грозного, а добродушного, с глубокими, ясными очами, с тою мягкою, таинственною улыбкою на тонких губах, которая встречается на произведениях да Винчи и смысл которой до сих пор не разгадан.
