Эпоха великих реформ. Том 2 полностью

Невозможно было пройти мимо и не залюбоваться на эту колоссальную статную фигуру с прекрасными, умными, добрыми чертами лица, с красивою головою, увенчанною пышною короною серебристых седин, стяжавшею этому стойкому либералу и человеколюбивому стражу закона знаменательное наименование Монблана либерализма и гуманности.

Так и хотелось сказать этому столь бодрому духом и телом в 73 года старцу стихами Лессинга:

Такая ясность духа, возможная только при чистой совести и живом сознании добросовестно исполненного долга, не покидала доблестного ветерана-прогрессиста и на смертном одре во время мучительной предсмертной болезни, при которой он оправдал характеристику, сделанную его другом и шурином, маститым поэтом А. М.Жемчужниковым:

Подобно стоикам, В. А. не боялся, но и не жаждал смертного часа:

Он тихо опочил, сознавая, что честно служил всю жизнь тому, чему верил.

Чему же верил Арцимович?

Тому, чему нынешние гибкие, линючие оппортунисты так мало верят – в «святейшее из званий – человек» [432] , в человеческое достоинство, и верил он не так, как представители того типа флюгера-либерала, который французский публицист характеризовал словами: il est a vingt liberal et a quarante canaille, – а всеми силами души! В устах Арцимовича не было сильнейшего порицания, как слова: «людишки», «козявки», коими он обзывал мелких людей с крупными чинами, изменявших своим убеждениям и продававших свое человеческое достоинство за чечевичную похлебку или за другие более современные лакомые и сытные блюда. А с другой стороны, не было у Арцимовича и высшей похвалы, как отзыв: «вот это человек»!..

Вот что можно было начертать в виде эпитафии на гробнице Арцимовича, как яркое выражение его жизненного девиза, как неизменное его знамя.

Культ альтруизма, человечности, – вот что делало личность Арцимовича столь обаятельною в кругу лиц, коим выпадало счастье так или иначе прийти в соприкосновение с ним, вот что спасло и сохранило его гражданскую личность незапятнанною и в мрачную дореформенную эпоху господства «неправды черной», и в последующие серые сумерки переходного времени или безвременья, бывшего свидетелем стольких неожиданных и поразительных случаев нравственного линяния, одичания, ренегатства… «Смелый в слове и в деле, всегда благородный, прямой и ровный, В. А. по приведенной задушевной характеристике был гордостью и радостью всех честных людей, имевших к нему отношения по службе или по знакомству».

Но значение и влияние личности, подобной Арцимовичу, далеко выходит за круг его современников и личных свидетелей его деятельности. Это свыше полувековое честное и смелое служение правде и закону, несмотря на самые тяжелые условия деятельности, великий образец для назидания и подражания. Да будет ведомо всем почитателям нелегальных путей, – писал Тацит, – что и при самых тяжелых внешних условиях возможно скромное, но честное служение государству, если имеется налицо нравственная стойкость, гражданское мужество и пр. [433] Постараемся, – учил тот же великий историк древности, – отыскать между сопротивлением, ведущим к погибели и раболепством, лишающим чести, средний путь, свободный от нравственного падения и от опасностей [434] . Арцимович умел найти без бравады, но и без позорных сделок с совестью этот средний путь легального, скромного, но неустанного служения долгу гражданина…