Так как стоявший во главе судебного ведомства министр юстиции гр. Панин с упорством истого консерватора-маньяка восставал против самомалейшей попытки к преобразованию судебных учреждений (судебная гласность, предаваемая анафеме с университетских кафедр, считалась в 40-х гг., по удостоверению цензора Никитенко, институтом революционным), то и придумана была такая комбинация: не трогая ничего в системе существующего тайного, подчиненного администрации судебного строя, завести особый рассадник образованных неподкупных юристов для постепенной моральной дезинфекции, в гомеопатических дозах, прогнивших насквозь старых судов и Сената. Такова была цель учреждения Училища правоведения. Борьба завязалась между старою подьяческою кликою взяточников и образованною судебно-правоведскою молодежью «с завиральными идеями» не на живот, а на смерть, и с этих именно пор у старой бюрократической администрации укоренилось подозрение против судебного ведомства в вольнодумстве, какового подозрения, как известно, не избег даже и Ляпкин-Тяпкин, «прочитавший пять или шесть книг». Кончилась эта неравная борьба так, как и следовало ожидать – победою старого начала. Образованная молодежь делала, что могла. Сама она оставалась незапятнанною, но кругом царили взятки, явное потворство беззаконию и безграничный административный произвол, доходивший до пользования бланками Высочайших повелений. Более пылкие из правоведов, будучи не в состоянии выдержать этого повседневного зрелища вопиющего торжества в судах несправедливости, бежали из вертепов старого суда, как, например, Аксаков, бросивший службу после того, как сенаторы оправдали развратного титулованного помещика, уличенного в гнусных преступлениях и с цинизмом домогавшегося оправдания на том основании, что он «по милости царской – сын барский» [438] . Другие, люди более холодного темперамента, применились к обстоятельствам и оставались на службе в ожидании лучших времен.
В числе их был Ровинский. Трудность положения для него усиливалась тем, что Москвою в то время правил снабженный чрезвычайными полномочиями, крутой, взбалмошный, свирепый, не терпевший возражений, не признававший силы закона администратор старого заказа граф Закревский, который без всяких стеснений требовал от судей и прокуроров [439] , чтобы они следовали при решении дел его приказаниям, а не предписаниям закона, и которого за его сатрапские замашки весь Петербург называл «Чурбан пашою» [440] . Ровинский, благодаря своему такту и твердости, умел отстоять свое личное служебное достоинство и даже приобрел доверие гр. Закревского; доверия другого самодура гр. Панина так и не сподобился до конца службы.
Д. А. обратил особенное внимание на тюремную часть, которая находилась в страшно запущенном состоянии. Предприняв ряд тщательных и всесторонних ревизий, Д. А. открыл невероятные злоупотребления и порядки, которые напоминали средние века или дикие азиатские нравы. В городском частном доме он открыл настоящий
II
Только с наступлением эпохи великих реформ открылась настоящая арена для деятельности Ровинского. Опытный практик с глубокими историческими познаниями и с солидной теоретическою подготовкою, гуманный, просвещенный юрист Ровинский, подобно другим своим сверстникам, «встрепенулся, как орел», как только настала во второй половине 50-х годов возможность выйти из заколдованного официального круга с китайским лозунгом: «все обстоит благополучно», и принять деятельное участие в начинавшемся гражданском обновлении России.
На первом плане стояло освобождение 20-миллионного крепостного населения от рабства, и Ровинский спешит принять участие в этом великом деле. В качестве члена Московского губернского дворянского комитета от Звенигородского уезда он примыкает к либеральному меньшинству и едва ли не первый высказывается за изгнание из волостного суда позорного наказания в виде розог, присовокупляя, что их можно отменить и в других судах «без всякого вреда для общества».
