После благополучной отмены крепостного права, как известно, освежилась общественная атмосфера и очистилась почва для проведения гуманно-либеральных реформ, казавшихся еще недавно «юношескими бреднями». Уже в апреле 1861 г. начались первые законодательные работы по отмене назначаемых уголовным судом жестоких и позорящих телесных наказаний: шпицрутенов, кошек, плетей, розог, клеймения, привязывания к тележке и пр. В то время как главное начальство Ровинского в лице министра юстиции гр. Панина с самою неумолимою, тупою настойчивостью защищало все существующие телесные наказания даже и для женщин, Д. А. выступил решительным и убежденным противником телесных наказаний. Он смело высказался не только против бесчеловечных аракчеевских тысячных шпицрутенов, в которых он видел «замаскированную смертную казнь в самом гнусном виде», но и против всех видов телесных наказаний, сила коих, как он указывал, совершенно зависела от произвола взяточника-палача и которые оскорбляли человеческое достоинство. Горячо любя русский народ и не менее горячо веря в его добрые инстинкты и культурные способности, Ровинский заявлял, что русский крестьянин не зверь [442] , который по уверению консерваторов, бросится на людей, как только будут смягчены лютые наказания, а обыкновенный человек, для которого лишение свободы будет вполне достаточною мерою возмездия. Так как ссылались на практические трудности к устройству «тюремных городов», как выражались «розголюбы», то Ровинский счел нужным точными цифровыми данными опровергнуть это соображение, внушенное мнительностью трусливых поборников статус-кво [443] .
Дельные замечания просвещенного авторитетного практика оказали существенную поддержку благому делу отмены телесных наказаний. Скорбя о том, что розга осталась на волостном суде [444] и вспоминая мрачные предсказания и трусливые причитания светских и духовных «кнутофилов», Ровинский так характеризовал настроение консервативного лагеря с его духовными и светскими апологетами плети и розог в начале 60-х годов пред отменою телесных наказаний: «Отменен кнут, уничтожены шпицрутены, несмотря на то, что кнутофилы 1862 г. точно так же, как и собраты их в 1767 г., вопили нестройным голосом прежнюю песню, что теперь-де никто, ложась спать вечером, не может поручиться, жив ли встанет, и что-де всякая дисциплина с уничтожением шпицрутенов рушится. Всуе смятошася, вотще прорекоша! – восклицает Ровинский. – Мир и тишина остались и в доме, и в постели, спать даже стали больше и крепче прежнего, дисциплина тоже не пострадала… И не забудет русский народ, – справедливо замечает человеколюбивый юрист по поводу отмены указом 17 апреля 1863 г. жестоких наказаний, – этого
III
Не менее решительно и полезно было участие покойного Ровинского и в третьей великой реформе 60-х гг. – в составлении судебных уставов Александра II. Ему принадлежит великая честь официальной постановки на очередь вопроса о суде присяжных. В 50-х гг. кое-где в передовых дворянских комитетах, как, например, в тверском (см. главу II), поднимался вопрос о суде присяжных, но в официальных сферах на нем лежало строжайшее вето, так как еще в 1858 году объявлена была Государственному совету Высочайшая воля: не касаться вопроса о суде присяжных как учреждения опасного.
Но либеральные веяния незабвенного 1861 г., давшие прогрессивным начинаниям сильный толчок и поколебавшие много старых предрассудков, снесли и предрассудок против суда присяжных. В январе 1862 г. состоялось Высочайшее повеление о вызове в Государственную канцелярию юристов для составления основных положений судебной реформы согласно указаниям «науки и опыта европейских государств». Чрез это снималось косвенно прежнее вето с «революционного» суда присяжных. Вызванный в числе других юристов в Государственную канцелярию, Ровинский привез с собою из Москвы несколько записок и, между прочим, записку о введении суда присяжных. За исходную точку Д. А. взял записку (1860 г.) гр. Блудова, который, стоя в принципе за суд присяжных, признавал введение его в России покуда нежелательным.
