Эпоха великих реформ. Том 2 полностью

Но такой странный порядок вовсе не зависит от неразвитости народных масс, которые ни в одном государстве не могут еще похвалиться ни юридическим образованием, ни высшею способностью к тонкому анализу и логическим выводам. Да, если юридическое образование и высшая способность к тонкому анализу и действительно составляют удел одних иностранцев, то почему эти господа, перебравшись на нашу почву, так скоро осваиваются с нашими порядками, сметами, доходными статьями и экономиями и так быстро теряют и юридическое образование, и высшую способность к тонкому анализу? Причина этой грязи коренится гораздо глубже; в большинстве случаев человек осторожен тогда, когда за поступками его следит общество, у которого есть возможность законным путем порицать и наказывать его. Какой же осторожности можно ожидать от человека там, где общественное мнение еще не совсем сложилось и где попытка надзора со стороны общества еще так недавно преследовалась наравне со скопом и заговором ? Правительство должно дать законный исход общественному мнению, им самим затронутому и возбужденному. Оно должно заставить общество разбирать и осуждать поступки собственных членов, оно должно посредством такого суда слить свои интересы с нуждами общества. Говорят, что введение такого суда присяжных у нас преждевременно, что народу и обществу предстоит прежде всего юридическое развитие и т. д. Мы же, напротив, убеждены, что такой суд, строгий, гласный и всеми уважаемый, должен предшествовать всякому юридическому развитию и общества, и самих судей, что только в нем народ научится правде и перестанет открыто признавать кражу за самое обыкновенное дело.

Опасаются допустить в настоящую минуту неразвитый и необразованный народ к участию в суде и считают, что это участие поведет не только к неудобствам, но и к беззаконию. Разумные правила для составления списка присяжным заседателям значительно ослабят эти опасения, и можно надеяться, что на деле новый суд, который будет обвинять на основании одного убеждения в виновности преступника, ни в каком случае не будет беззаконнее [448] и неудобнее того суда, который на основании одной и той же теории улик и совершенных доказательств оставляет в подозрении, обвиняет и, наконец, вовсе освобождает одного и того же преступника, а в том, что такой суд один и может удовлетворить теперешним требованиям нашего общества и что только такой суд может ожидать полного сочувствия и уважения со стороны его, то в этом не может быть ни малейшего сомнения».

Опровергнув доводы гр. Блудова против введения суда присяжных Ровинский переходит затем к устройству его. Указывая на то, что общественный элемент издревле участвовал в России в отправлении правосудия и что в современном судоустройстве сословные представители занимают видное место, он предлагал только изменить роль их и дать им целесообразное положение. Ссылаясь на то, что сословные представители обязаны наравне с коронными судьями применять совершенно недоступные им правила о силе доказательств, о наказании и разрешать все другие возникающие по делу юридические вопросы, Ровинский заявлял, что благодаря такой неудачной постановке дела роль заседателей сведена к нулю, и они, бессознательно подписывая приговор, служат ширмами для секретарей, решающих дело по своему произволению. Если предоставить представителям общества решать по совести только вопрос о виновности, а вопрос о применении наказания и вообще руководство хода процесса предоставить сведущему юристу, то состоится без всякого затруднения преобразование современных бессловесных сословных заседателей, являющихся игрушками в руках канцелярии, в настоящих присяжных заседателей, сознательно решающих по совести вопрос о вине и невинности подсудимого. «Что касается до правильности решения, то нет никакого повода полагать, – писал Ровинский, – что эти решения будут хуже и незаконнее решений теперешних уголовных инстанций: присяжные всегда подчиняются влиянию дельного и добросовестного председателя, и только недостаток этих качеств может вызвать со стороны их полезное противодействие».

Записку свою Ровинский заканчивает так: «Правительство, может быть, не решится отдать на суд присяжных дела о так называемых преступлениях государственных, о преступлениях против цензуры и т. п. Но если бы и эти преступления были отданы на суд общества, то нет сомнения, что оно и тогда бы выставило в лице своих присяжных заседателей людей порядка, которые бы гласно осудили всякое бессвязное волнение и назвали бы настоящим именем то, что еще так недавно возводилось на степень государственного преступления. Конечно, такой суд, представляя разумную поддержку законной власти, разоблачил бы и все злоупотребления ее, но тем легче было бы предупреждать их, знакомиться с нуждами общества, идти во главе его и предлагать постоянно необходимые преобразования сверху, не дожидаясь требований их снизу» [449] .