Эпоха великих реформ. Том 2 полностью

«В настоящее время, – писал гр. Блудов, – едва ли полезно установить суд через присяжных. Легко представить себе действие такого суда, когда большая часть нашего народа не имеет еще не только юридического (sic), но и первоначального образования, когда понятия о праве, обязанностях и законе до того не развиты и не ясны (?), что нарушение чужих прав, особливо посягательство на чужую собственность, признается многими самым обыкновенным (?) делом, иные преступления – только удальством (?) и преступники – только несчастными. Допущение людей к решению важного, иногда чрезвычайно трудного вопроса о вине и невинности, требующего способности к тонкому анализу и логическим выводам, угрожает не только неудобствами, но едва ли не прямым беззаконием». Так рассуждал гр. Блудов a priori в 1860 г. В настоящее время, когда известно a posteriori, что русский народ с первого же дня вступления своего в суд присяжных блистательно [446] опроверг эти кабинетные измышления мнительного бюрократа, вовсе не знавшего народа, глубокомысленные рассуждения его вызывают улыбку. Но не то было в 1862 году. Тогда все такие мрачные и пессимистические запугивания казались многим и многим [447] верхом серьезности, дальновидности и государственной предусмотрительности.

Большая заслуга Д. А. Ровинского заключается в том, что он имел решимость, такт и искусство разоблачить спокойным, но беспощадным анализом ложную мудрость этих, казавшихся вескими, соображений, следя за ними шаг за шагом, блистательно их опровергнуть не без тонкой язвительности, притом не абстрактными теоретическими доводами, а данными, заимствованными из близкого знакомства с бытом русского народа и с русскою судебною практикою. Приводим это остроумное опровержение Д. А. Ровинского, которое и теперь читается с большим интересом.

«Предположение, что народ наш смотрит на преступление снисходительно и признает преступника „только несчастным“, – замечает Д. А. Ровинский, – противоречит всем известному факту, что преступники, пойманные народом на самом месте преступления, поступают в руки полиции не иначе как избитые и изувеченные. На этом основании можно бы обвинить народ скорее в противоположном; но и это будет несправедливо, – народ бьет пойманного преступника просто в виде наказания и потому единственно, что не имеет никакого доверия ни к добросовестности полиции, которая может замять дело, ни к правосудию судей, которые на точном основании теории улик и совершенных доказательств могут освободить гласного преступника от всякого взыскания. Что народ смотрит с состраданием на преступника, уже наказанного плетьми и осужденного на каторгу и ссылку, и, забывая все сделанное им зло, несет ему щедрые подаяния вещами и деньгами – это правда. Что народ жалеет подсудимых, просиживающих на основании теории улик и доказательств годы и десятилетия в явное разорение своего семейства и государственной казны – и это правда. За это сострадание следовало бы скорее признать за народом глубокое нравственное достоинство , нежели обвинять его в недостатке юридического развития.

Гораздо важнее и справедливее, – говорит Д. А., – обвинение народа в том, что понятия о праве, обязанностях и законе в нем до того не развиты и не ясны, что нарушение чужих прав, особливо посягательство на чужую собственность, признается многими самым обыкновенным делом. И действительно, кража всех родов и всех видов, начиная от ежедневной порубки в казенных лесах и мелкой экономии казенных дров и провианта и кончая колоссальными подрядами на строительные работы и всякие поставки, – кража составляет в общественной жизни нашей самое обыкновенное явление. Многие виды освящены обычаями, другие даже узаконились от давности.