Но реакция не дремала, и когда во главе Министерства юстиции появилась фигура г. Палена, ничего общего не имевшего с юстициею и в частности с Судебными Уставами, все поняли, что песенка составителей Уставов спета. Ровинский уступил место другим, более умелым гнуть шею и закон, когда начальству то угодно, более искушенным поддерживать нравственный авторитет помощью блеска галунов и плюмажа шляп, с которыми не расставались даже и в заседании суда.
Ровинский оставался в Москве недолго. В конце 1868 г. он принял должность председателя департамента судебной палаты, с 1870 г. вошел в состав уголовного кассационного департамента, уделяя значительную часть времени научным занятиям.
Пишущему эти строки пришлось видеть Дим. Ал. вскоре после его 50-летнего юбилея государственной службы. Он обнаруживал по-прежнему (и несмотря на новеллы последнего времени) веру в непоколебимость основ Судебных Уставов и высказывал надежду, что при предстоящем пересмотре «спадут ветхою чешуею дикие наросты» позднейшего времени. С особенным умилением Д. А. говорил о суде присяжных. Считая его самою здоровою и удавшеюся частью судебной реформы, Ровинский – инициатор суда присяжных– не без законной гордости и нравственного удовлетворения заметил: «Как хотите, а русский мужик перехитрил наших тонких кабинетных юристов». И если, как справедливо писал Катков, история не забудет ни одного имени, связанного с судебною реформою, с этим великим делом обновления России, то в ряду этих славных имен будет отведено почетное место и Д. А. Ровинскому как одному из родоначальников суда присяжных.
IV
Разносторонне образованный человек с живым и деятельным темпераментом, Ровинский не замыкался исключительно в свою юридическую специальность. Он особенно живо интересовался археологией, русскою историею и историею искусства. Он собрал коллекцию гравюр Рембрандта, считавшуюся одною из лучших в Европе, а также коллекцию русских лубочных изданий, единственную во всей Европе [452] . В течение сорока лет своей ученой деятельности Д. А. успел выпустить массу ученых трудов [453] . Наиболее замечательны: «Русские народные картины» в 5 томах, с атласом, заключающим в себе 1780 лубочных изданий; «Словарь гравированных портретов» с массою фототипий в тексте; «Полное собрание гравюр Рембрандта» с 1000 фототипий. Так как книги Ровинского подвергались особой льготной цензуре, то в них попадается множество любопытных исторических сведений, которых нельзя найти ни в каком другом издании. Высокое научное достоинство изданий Ровинского давно уже признано не только у нас, но и в Западной Европе. Незадолго до смерти Д. А. успел приготовить дешевое издание «Русских народных картин», с 400 картинами, которые он хотел пустить в продажу по баснословно дешевой цене – по 3 руб. за экземпляр. А в последние дни и месяцы своей жизни он весь ушел в работы над подготовляемым изданием Остада. Несмотря на то что малейшее движение по городской мостовой причиняло Д. А. нестерпимые боли, он еще весною 1895 года посещал европейские музеи, пополняя свои коллекции и сведения. Не зная, что такое скука, не понимая «сладости безделья», этот неутомимый труженик всю свою жизнь работал и работал на пользу ближнего, на пользу благого просвещения. Умственная работа для него была целью жизни и источником высочайших наслаждений. После умственного труда наиболее наслаждений дала Д. А. любовь к природе, которая поддерживала две его страсти: к путешествиям и цветоводству.
Отправившись в Вильдунген для хирургической операции, он вскоре забывает о своей болезни и увлеченный планом предстоящих работ пишет в мае на родину: «О себе скажу, что совсем выправился и потому не очень кручинюсь, что доктор заболел. Может и без его инструмента еще
Так писал 70-тилетний больной старик, 50-тилетний ветеран науки и государственного служения, полный умственной свежести, бодрый, веселый и жизнерадостный, несмотря на свой тяжелый, неизлечимый недуг, готовый приняться за работу, как будто ничего не успел сделать!..
А неумолимая смерть уже носилась над этою седовласою светлою, полною новых намеченных задач головою неутомимого труженика, с юношескою бодростью собиравшегося на дальнейший жизненный путь, как будто и не предвидя конца своему быстротечному веку! Если считается завидным жребий воина, павшего в борьбе за родину и свободу, то едва ли менее завиден жребий застигнутого за работою с пером в руке честного труженика на поприще гражданского преуспевания, на поприще мирного зиждительного труда, который, говоря словами Шиллера, не знает усталости, всегда творит, не разрушая…
