Бездна была пустынной, безжизненной и вгоняла в уныние. По сравнению с ней Дьюрия с ломкой травой и бесконечными облаками на бескрайнем небе казалась раем, полным жизни и красоты. Гиффорд бесцельно брел по открытой равнине между двумя утесами. Он искал помощи там, где, как он подозревал, ее и быть не могло. Он чувствовал себя медлительным и неповоротливым, словно на плечи ему давило тяжелое бремя. Бедро, которое он повредил при падении, до сих пор болело. От ходьбы боль усиливалась: возможно, он с самого начала недооценил серьезность повреждения. Идти было больно и весьма утомительно – по крайней мере, в сравнении с тем, как он чувствовал себя после смерти. Впрочем, Гиффорд терпел боль тридцать лет, и сейчас, когда он не мог помочь Тэшу и Трессе, это препятствие казалось незначительным. А ведь была еще Роан. Вернее, ее нигде не было, и поиски все более погружали его в отчаяние. Он обнаружил, что Бездна – это царство безнадежности.
Гиффорд шагнул на расположенный ниже скалистый выступ, и бедро пронзила острая боль. Он прижал руку к боку и начал растирать ногу в надежде избавиться от болезненных ощущений. Ему это удалось, боль утихла.
Это навело его на новые обескураживающие мысли: почему Тресса и Тэш пострадали от падения гораздо сильнее, чем он?
Они напоминали рухнувшие шатры, разбросанные в жутком беспорядке. Даже зная, что у них нет тел, они растворялись в боли и ужасно страдали. Спустившись на очередной выступ, Гиффорд снова ощутил укол боли в ноге.
Звук.
Он что-то услышал… или ему показалось?
Гиффорд замер и прислушался. Всматриваясь в темноту, он постарался воплотить звук в реальность.
Но в отсутствие чего-либо еще Гиффорд устремился навстречу надежде, представляя, что звук доносится с ближайшего утеса, и потому повернул туда. Вертикальные трещины в темно-сером камне напоминали жестокие шрамы – следы когтей колоссального чудовища. Приближаясь к расщелине у основания скалы, Гиффорд услышал голоса – вернее, один голос.
Гиффорд отчетливо сознавал, что подумал о
Обычно в пещерах пусто. А звук был таким тихим…
– Ты была непослушной девочкой, да? – донесся голос из глубины пещеры. – Очень-очень плохой девочкой.
– Отравила папочку. Скормила мне какую-то гадость и смотрела, как я помирал с пеной на губах, точно овца из отары Гэлстона. Понятно, почему ты попала сюда. Таких злодеяний боги не прощают.
Гиффорд бросился вперед, озаряя светом ответ на свои вопросы.
В небольшой пещерке стоял, сгорбившись, Ивер-резчик. Он выглядел мягким, толстым и сальным. Раньше Гиффорд этого не замечал, но, увидев бледное лицо с мясистыми щеками и складками на шее, понял, что Ивер был единственным в далле, кто отличался такими чертами. Однако жирным и оплывшим он выглядел не только из-за веса. Казалось, он растаял, подобно оставленной на солнце свече.
Ивер наклонился над чем-то, что лежало на земле.
– Ну, как моя доченька? – проворковал он.
Заметив свет, Ивер обернулся. Восковой человек был одет в лохмотья, остатки давно истлевшей рубахи. Рваные, обтрепанные, похожие на паутину края колыхались в зловещем ритме, словно длинные волосы под водой. На нижней губе Ивера поблескивала слюна, маленькие глазки расширились от радости. Когда Ивер подвинулся, Гиффорд сделал резкий вдох.
У ног резчика лежала Роан. Она не двигалась, лишь дрожала, ничего не говорила, только стонала.
Пещера тут же вспыхнула от жара ярости Гиффорда.
– Отпусти мою жену! – закричал он.
– Гиффорд? Калека Гиффорд? – Ивер ошеломленно уставился на него и отступил.
