Эра смерти. Эра империи полностью

Удачи, дорогая моя, – сказала Элан. – И помни, я всегда с тобой, куда бы ты ни отправилась.

Когда Брин подошла к двери, свет от грибов погас. Она вынула ключ, но замялась. Теперь, поняв, что она призрак, Брин уже не так сильно боялась.

О чем мне беспокоиться? – подумала она. – Что может навредить мне на лике Элан? Даже если на меня нападет войско, вооруженное копьями и мечами, что оно мне сделает?

Минна снова поскреблась в дверь.

Брин протянула руку и с удивлением обнаружила, что может коснуться двери – по-настоящему до нее дотронуться. Для нее дерево было таким же реальным, как для Минны. И стены оказались такими же.

Снова звук когтей.

– Иду, иду, – сказала Брин в поисках места, куда вставить ключ.

У ворот Рэла Дождь объяснил им, как работают замки, но…

Здесь нет дыры, его некуда вставить.

Минна снова поскреблась.

Я не видела, что делала Тресса, когда мы входили в Нифрэл, но, чтобы войти в Элисин, мне ничего делать не пришлось. Достаточно было просто иметь при себе ключ.

Очередной звук когтей, и Брин заметила, что дверь сдвинулась. Прижав к ней руку, она толкнула и ощутила, как та поддается. Края обрисовал луч света.

Это воодушевило Брин. Мало того, что дверь открылась, так за ней еще и виднелся дневной свет. Она так давно не видела солнца. Желтый свет настолько успокаивал ее, что ей захотелось омыться им. Она снова толкнула дверь и заметила, что ей что-то мешает. Приложив усилия, она сдвинула дверь еще чуть дальше.

Минна подпрыгнула и налегла передними лапами на дерево. Просвет увеличился, и Брин смогла проскользнуть в него.

Снег. Все вокруг покрывал белый снег, и в лучах заходящего солнца лениво падали огромные снежинки. Снаружи дверь замело.

Получилось. Я вернулась.

Стоя возле стола, Сури наблюдала за тем, как Макарета размазывает по тарелке кашу из каштанов. Имали часто готовила ее на обед, а остатки обжаривала на ужин. Сегодня Имали не было дома, и Сури вызвалась приготовить ужин, поскольку Макарета оказалась неспособной ко всему, что относилось к приготовлению пищи, не считая чая. По мнению Сури, это означало, что она вообще ничего не умеет.

Имали объяснила, что всему виной воспитание Макареты. Ее растили как миралиита, а тех с раннего детства учили практически во всем полагаться на Искусство. Считалось, что лучший способ выучить язык – полное погружение, а Искусство – своего рода язык. Однако из-за этого Макарета, как и многие миралииты, остановилась в развитии относительно других сторон жизни. «Неумение готовить – наименьшая из ее проблем, – как-то сказала Имали Сури. – Миралииты настолько отдалились от всеобщего опыта нормальной, естественной жизни, что утратили связь с окружающими. Они настолько ни к чему не привязаны и свободны от традиционной рутины, что нетрудно понять, почему они ошибочно верят в собственное превосходство».

– С кашей что-то не так? – спросила Сури, поскольку Макарета так и водила по тарелке ложкой.

На мгновение смутившись, Макарета обратила внимание на тарелку и все поняла.

– О нет. С едой все в порядке. По крайней мере, она настолько хороша, насколько это возможно, когда в тарелке каша из жареных каштанов. Просто я не голодна. Если честно, у меня и так в желудке порхают бабочки.

Сури в ужасе уставилась на нее.

Макарета закатила глаза.

– Да не ела я никаких бабочек! Это просто выражение такое, и означает оно нервничать, волноваться и так далее. Ты серьезно думаешь, что я наелась насекомых? Мало того, что это гадость, так и где я их, по-твоему, сейчас возьму? На дворе зима. На улице снега по колено. В это время года и бабочек-то нет. Тебе ли не знать? Разве в детстве ты не в дупле жила? Или типа того. Уж ты-то должна что-нибудь знать о бабочках.

Бабочки. Бабочки. Бабочки.

Сури встревожило то, как часто Макарета повторила слово «бабочки». Это слово – сам образ – звучало как зловещее предзнаменование лично для Сури. Знала Макарета об этом или нет, ее устами говорила Элан.