Эра смерти. Эра империи полностью

Роан хотела, чтобы он поцеловал Нифрона и сказал: «Эй, послушай! Знаю, ты перебил всю мою семью, весь мой клан, спалил дотла наши дома и смеялся, пока делал это, а потом развязал войну, в которой мой народ гибнет ради твоих эгоистичных целей. Ну и ладно. Все это в прошлом. Друзья?»

– Вы спятили, – заявил Тэш им обоим. – Я так не могу.

– Я тоже, – сказала Тресса.

– Можете! – Роан опустилась на колени, едва не ослепив их своим светом. – Просто не хотите. Но, если не сделаете этого, останетесь здесь. Сами посудите: неужели вы готовы и дальше позволять им наказывать вас? Дать им возможность вечно мучить вас, лишь бы только не прощать? Где в этом смысл?

– Смысл есть не во всем, – огрызнулся Тэш.

– Должен быть. Если смысла нет, значит, вы, скорее всего, неправильно смотрите на вещи.

Тэш покачал головой. Она требовала невозможного. Даже если бы он захотел, все равно не смог бы.

– Я же не могу просто выключить это чувство. Всю жизнь я их ненавидел. Ты просишь меня научиться колдовать, взмахнуть рукой и стереть себе память.

Роан покачала головой, и лучи света качнулись вместе с ней.

– Нет, это было бы слишком просто. Ты должен помнить. Ты должен как следует все обдумать, вырвать эти воспоминания с корнем и развеять их по ветру.

– Ты хочешь, чтобы я просто уничтожил себя.

– Ты больше, чем ненависть, Тэш, – сказал Гиффорд.

Тэш вовсе не был в этом уверен. Все его естество выросло на удобренной ненавистью почве. Его боевые навыки родились из желания отомстить. Роль предводителя Тэчлиоров, слава, почет – всем этим он был обязан жажде убить тех, кто истребил его семью. Он всегда намеревался выиграть войну и перебить всех фрэев до единого. А когда никого не останется, он разыщет Нифрона и объяснит, что вернул ему должок, истребив его племя и спалив его дом. Тогда, и только тогда он убьет источник своей боли. Он не мог отказаться от этого, не мог простить Нифрона и остальных фрэев. Никогда.

– Тэш… – Роан была так близко, что ему пришлось закрыть глаза. Она взяла его за руку.

Его это поразило. Роан не прикасалась ни к кому, кроме Гиффорда. С закрытыми глазами ее маленькие руки напоминали… они напомнили ему о…

– Ты обещал Брин, – сказала она.

Тэш открыл глаза, и его снова ослепил ее свет. Он вырвал руки из ее хватки и, отшатнувшись, прижался к стене.

– Тэш? – донесся из этого ужасного света голос Роан.

– Это несправедливо! – сказал он громче, чем хотел.

– Но ты обещал.

– Замолчи! – крикнул он.

– Если ты выберешься отсюда, то, возможно, снова увидишь ее, – сказал Гиффорд.

– Я никогда больше ее не увижу! Мы здесь целую вечность. Либо она выбралась и вернулась в свой мир, вышла замуж и родила детей, либо она мертва и находится в Рэле с родителями – с ее родителями и с моими. И я никогда не увижу никого из них. Никогда.

– Еще не поздно, – заверила его Роан. – Я только что ее видела. Я только что видела Брин.

– Ты лжешь!

– Роан никогда не лжет, – напомнил Гиффорд.

Тэш это знал, но ничего не мог с собой поделать. Он пытался причинить ей – Роан – боль.

Что я делаю?

Роан снова придвинулась ближе.

– Я видела, как Брин бежит над Бездной в сторону Рэла. Ее свет ни с чем не спутаешь. Я думаю, у нее все получилось, и она возвращается домой.

– Мы ни за что ее не догоним.

– Если она остановится в замке Мидеона – а она может так сделать, чтобы проверить, выбрались ли мы, или разыскать Мойю, – возможно, у нас есть шанс. Если поторопимся.

– Нет.

– Ты обещал, – вновь напомнила Роан.

– Прекрати это повторять!

– Как думаешь, Брин знала, что ты ей врешь? – спросила Тресса.

Тэш резко наклонил голову и гневно посмотрел на нее, почему-то чувствуя, будто его предали.

– Так слухи не врали. Ты и правда стерва, да?

– Еще какая, – ответила Тресса без тени улыбки.

– Ну и что за великая ненависть удерживает здесь тебя? – нанес Тэш ответный удар и тут же почувствовал себя чудовищем, увидев, что глаза Трессы блестят от слез.

Нельзя быть таким жестоким. Ведь его терзает такая же боль. Это не игра. Их отчаяние глубоко и жестоко. Тресса не имела привычки плакать, и то, как сверкали ее глаза, показало ему, насколько глубоко он ее ранил. Но страдание – болезнь, которая быстро разносится, и он, словно утопающий, готов был толкнуть Трессу под воду, лишь бы с ее помощью выплыть.

Тресса посмотрела на свои ладони и пожевала губами, пытаясь побороть слезы. Затем как могла взяла себя в руки.

– Меня исключили из клана Рэн, годами наказывали, сделали отверженной и неприкасаемой за непростительное преступление, заключавшееся в том, что я закрыла глаза, когда мой муж убил Рэглана и попытался сделать то же самое с Персефоной. Все эти люди, все эти праведные умники – они обо всем догадались. Сложили все кусочки мозаики и объявили меня виновной. – Она посмотрела на каждого из своих спутников. – И все они были неправы.

– Поэтому ты их ненавидишь? – спросил Гиффорд.

– Конечно, – сказала Тресса. – Сколько себя помню, я презирала всех в далле. Не за какие-то их проступки, а потому что они не видели во мне величия. Но забавнее всего то, что… они по сей день не видят меня настоящую.