Она вовсе не чувствовала себя
Раньше она понятия не имела, сколь буквально стоит воспринимать это выражение.
Брин моргнула несколько раз, достаточно, чтобы начать что-то видеть левым глазом. Правый все еще видел нечетко. Она находилась на берегу возле омута.
В середине она увидела дыру, острые осколки льда в черной воде.
– Надо отвести тебя домой и снять с тебя мокрую одежду. Остальные с тобой?
– Я… – Она попыталась продолжить, но голос изменил ей. Горло как будто ободрали изнутри.
– Не пытайся пока разговаривать.
Она покачала головой.
Брин почувствовала, как чьи-то руки помогают ей подняться.
Она откинула голову, позволила ей свободно болтаться. Приятное ощущение, первое с тех пор, как она вернулась к жизни. Она то ли заснула, то ли потеряла сознание. В любом случае, пока она спала, ее тело, очевидно, взялось за работу и начало выполнять все обязанности живого организма. Билось сердце, кровь текла по жилам, легкие втягивали воздух. Проснувшись, она услышала потрескивание огня и ощутила его тепло. Она сидела перед очагом, без одежды, закутанная в одеяло, а чьи-то руки с силой растирали ее, сотрясая все тело.
Она застонала. Двигаться было больно. Голова пульсировала, конечности ныли.
– Ты прекрасно справляешься, – сказала женщина, насухо вытирая волосы Брин.
Теперь, когда глаза очистились от грязи, в поле зрения Брин возникло лицо Мьюриэл. Они были в ее хижине; здесь ничто не изменилось, не считая морозного узора на окнах. Внутрь под резким углом лился яркий солнечный свет. Ноздри Брин были по-прежнему забиты слизью. Наверняка, как после насморка, пройдет немало времени, прежде чем она окончательно избавится от мерзкого запаха. И все же, невзирая на болотную вонь, она почуяла аромат чего-то аппетитного, и в ней пробудился свирепый, отчаянный голод. От одолевшего желания у нее потекли слюнки.
– Готова отведать похлебки? – Мьюриэл аккуратно опустила голову Брин и отошла к невысокому разделочному столику, осторожно уклоняясь от свисавших с потолка камешков на нитках.
Мьюриэл взяла деревянную миску и вернулась к очагу, где в почерневшем горшке, установленном над аккуратно сложенными угольями и небольшим огоньком, булькало какое-то варево.
Брин заметила, что пристально смотрит – не на что-то конкретное, а просто в никуда. Ей не хотелось шевелиться, даже двигать глазами. Пусть разум отправится в свободный полет. Больше у нее ни на что не было сил. Руки, тяжелые и ослабевшие, безвольно лежали на коленях, волосы занавесом падали вокруг опущенной головы.
– Долго меня не было? – хриплым, отвыкшим от разговоров голосом спросила Брин.
– Несколько дней, – ответила Мьюриэл.
– Всего лишь дней? Точно? – Повернув голову и подняв подбородок, Брин вновь посмотрела на блистающий свет, отраженный от снега, и украшенные морозным узором окна. – Кажется, будто прошли годы.
Опустившись на колени перед очагом, Мьюриэл взяла палку и, зацепив горшок за ручку, сняла его с огня.
– Это все снег. – Мьюриэл указала на окна. – Из-за него весь мир выглядит иначе. Похолодало сразу после того, как вы ушли. Я пробивала для вас лед, на всякий случай.
– Спасибо.
Мьюриэл сняла с крючка плотную тряпку и с ее помощью подняла с горшка крышку. Несколько раз перемешав содержимое, налила в миску два полных половника.
– Держи, – сказала она, протягивая похлебку Брин. – Осторожно. Горячая.
– Еще раз спасибо.
Брин с трудом подняла руки. Удивительно, что они еще работали. Ей удалось взять теплую на ощупь миску. Она поднесла ее к губам. Густая похлебка с прозрачным бульоном и множеством корнеплодов. Она не особенно задумывалась о содержимом. Брин умирала с голоду и, не будь похлебка такой горячей, разом вылила бы всю миску себе в горло.
Она сидела, чувствуя, как тепло проникает в грудь и опускается в живот. Пульсирующая боль в голове сразу отступила. Рассеялся холод, сковывавший тело. Боль, ножом коловшая мышцы, немного утихла. Брин чувствовала себя фонарем, фитиль которого снова зажегся. Наклонив миску, она сделала глоток, другой, а потом…
– Рог!
