– Если б я был только Паоло Сарпи! – вздохнул первый советник Республики.
– Кому же, как не Республике, опубликование результатов твоих исследований может принести большую пользу? Тридентский собор, как ты сам пишешь, представлял собой подло задуманное и бессовестно осуществленное нападение Рима на независимые католические страны, его решения изобиловали гнусными инсинуациями, лживыми постановлениями и по сути своей еретическими отлучениями, что воплотилось в булле «In Caena Domini», согласно твоим выводам, лишь во имя укрепления папской власти над всей христианской Европой. И сейчас, когда папа Павел Пятый продолжает наступление, выдвинув вперед иезуитов, твоя «История» актуальнее, чем когда бы то ни было. Паоло, давай начнем бой, как в славном тысяча шестьсот шестом году… но теперь у нас завершенные книги! Два трактата, твой и мой, в состоянии нанести смертельный удар насквозь прогнившей курии!
Однако сей ратный клич не вдохновил соавтора антиримской энциклики. С выражением словно бы испуга на лице Сарпи смотрел сейчас на собственную рукопись. Высокий его лоб бороздили глубокие, выражавшие тяжкую озабоченность морщины. Весь его вулканический темперамент вылился на этих белых страницах, дабы он, вознесенный на пьедестал творца венецианской политики, еще более холодным и расчетливым выступал в своих практических действиях. Государственный деятель возобладал в нем над писателем, когда после долгого, тягостного молчания он решился ответить старому другу:
– Нет, теперь не время! Испанский наместник в Милане собирает огромное войско, по всей видимости, против нас, а его родственник в Вене снова спускает с цепи своих морских псов, ускоков. Я не могу позволить себе ни единого жеста, который явился бы вызовом папе. Следует подождать с печатанием моей книги…
– До каких пор? Свободную мысль всегда будут угнетать политические интриги. Необходимо рисковать.
– Это было бы легкомыслием, по крайней мере с моей стороны…
– Легкомыслием?! Отдать преимущество истине над суетой момента, над сиюминутностью?
– Чего ты добился, Марк Антоний, со своей истиной У себя в Сплите? Тебя оклеветали и вышвырнули. Не надо забегать вперед.
– Там покуда не все созрело, – возразил задетый за живое прелат.
– А здесь, среди этих ростовщиков и богомольцев, ты считаешь, созрело? Я пользуюсь у них почетом только потому, что защищаю прежде всего выгоды Республики. Иначе они изгнали бы меня, как это сделали твои прихожане. Я полагаю, что наилучшим образом можно служить своему народу, исподволь и осторожно изменяя его веру и взгляды.
– · А твоя книга, сокрушительная и жестокая?
Длинными худыми руками Сарпи схватил манускрипт со стола, точно опасаясь, что собеседник вдруг отнимет его. Страницы тревожно зашелестели, словно предчувствуя приближение пламени. С нежностью положил на колени фра Паоло свое незаконнорожденное дитя, которому пока не пришло время увидеть свет. Доминис не без злорадства следил за напуганным автором.
– Этого я и ожидал от тебя, Паоло! – насмешливо бросил он.
– Следовательно, ты признаешь мои аргументы?
Самолюбие Сарпи было уязвлено, он не мог дозволить другому предсказывать его собственные поступки. Лицо его стало еще напряженнее. Не могло быть более сомнений в твердости его решения. Мыслитель, стоявший у власти, был готов растоптать собственную мысль. И если сплитский беглец уповал на силу неких всеобщих принципов, то государственный деятель следил за взаимодействием сил, озабоченный лишь тем, чтобы не нарушить их равновесие. Обиженный откровенностью бунтовщика, Сарпи без обиняков определял свою позицию:
– Знай, Марк Антоний, я не только не стану печатать свою рукопись, но, к сожалению, буду вынужден, дорогой друг, воспрепятствовать публикации и твоего сочинения…
– Ты изгоняешь меня, Паоло?
– Ничуть! – смутился собеседник. – Напротив! Именно я, знай это, вместе с Сенатом отверг требование римской инквизиции выдать тебя Ватикану!