Беглый вассал папы вдруг почувствовал себя окруженным со всех сторон. И это убежище оказалось вовсе не таким надежным, каким до сих пор ему представлялось. При всех своих симпатиях к венецианцам он не верил им, как и его знакомцы, сеньские ускоки, которых он некогда вел к перемирию, завершившемуся для них петлей. Сарпи, должно быть, заметил скользнувшую по его лицу тень подозрения, ибо принялся многословно убеждать, будто Республика высоко ценит заслуги Доминиса и никогда не выдаст его Священной канцелярии. Сенат не колеблясь отверг требование папского нунция, который приводил неубедительные резоны, противоречившие принципам государственной самостоятельности Венеции. Доминису теперь надлежало ничем не отягощать и без того напряженные отношения между Сеньорией и курией – последняя наверняка повторит свою ноту, предъявляя новые, более суровые обвинения. Лев святого Марка чтит его заслуги? А ведь они не очень-то спешили назначить архиепископу пенсию, когда папская канцелярия лишила его доходов с диоцеза в Сплите. Не отягощать, просят они, напряженные отношения Венеции с Римом? Его пребывание здесь само по себе является большим из возможных осложнений – для сторонников компромисса. Напрасно первый богослов Дворца дожей убеждал Доминиса, будто Сенат никогда не выдаст его Риму; уже в самом начале, когда речь шла о политическом убежище, архиепископа охватило удручающее ощущение, что его присутствие в Республике святого Марка нежелательно. Никто не любит ближнего, который подвергается гонениям, а эти фарисействующие христиане очень
– Сэр Генри Уоттон и его капеллан Уильям поддерживают с тобой связь? – осведомился Сарпи.
– Вы шпионите за мной, Паоло?
– Разумеется! Такая персона… Разве посол Чарльтон не уговаривал тебя переехать в Англию? Ты знаешь, твои контакты очень взволновали дипломатов. Верно ли, будто тебя приглашает сам Иаков Стюарт?
– Верно!
– А ты?
– Я предпочел бы остаться в Венеции или Падуе, на моей второй родине.
– Отлично, отлично, – одобрительно кивал венецианец. – Понимаешь, ты еще не успел попасть в Уайт-холл а местные политики уже делают далеко идущие выводы. Может быть, оттого встревоженная курия так настаивает на твоей выдаче. Здесь твоим связям также придают особую важность, поскольку Венеция со всех сторон окружена владениями Габсбургов, а избавить от этого нас может лишь союз с английским королем. Как бы там ни было, Республика надеется па тебя, на своего старого эмиссара…
– Ты словно бы хотел…
– Ни в коем случае! Ты остаешься здесь, милый. Но об одном я должен тебя предупредить: из Рпма сообщили, они пойдут на все, чтобы помешать публикации твоей книги. Раз им не удалось заполучить тебя, они подошлют наемных убийц, как в свое время ко мне, помнишь?
Сарпи встал. Он сказал слишком много для государственного деятеля, хотя истинная цель его визита осталась неясной. Конечно, это был акт вежливости – ведь он лично информировал прелата о требовании папы и ответном решении Сената; конечно, это было непринужденное, дружеское предостережение опасаться наемных убийц, но… но… переписывать свою рукопись для издания фра Паоло явно спешить не станет. Он опять положил ее на стол перед своим первым читателем, как всякий автор, не до конца удовлетворенный высказанным одобрением.
– Если она тебе нужна, Марк Антоний…
– Я ее прочитал, – последовал сухой ответ.
Государственный муж и писатель страдал вдвойне: он был вынужден наступить самому себе на горло и не мог вынести презрения, которое более отважный и более последовательный его собеседник не счел нужным скрывать. Эта кипа шелестящих листочков была открытой рапой упрямого и самолюбивого политика. Во всех его тщательно взвешенных декларациях и мудрых юридических рассуждениях билось подавляемое живое слово. Умное лицо Сарпи становилось печальным и жалким, напоминая актерскую маску, которую нельзя сбросить даже тогда, когда роль наскучила. Противоестественное раздвоение жестоко искажало его натуру, одна ипостась которой обитала во дворце Республики, а другая уже томилась в крепостном каземате. И, глядя на свое внебрачное дитя, государственный муж с грустью вздохнул:
– Эх, мое милое чадо, доведется ли мне увидеть, как ты идешь под венец, сияя девственной белизной! Слишком я стар, пожалуй, мне не дождаться!
– Будь спокоен, – ядовито утешил его Доминис, – дождешься!