Николай вошел в столовую, и Эрика улыбнулась ему своей полудетской солнечной улыбкой. «Нет, — сказал себе Николай. — Ее доверие я не обману». И тоже улыбнулся юной жене. Глядя на них, улыбнулась мать, и радостная атмосфера воцарилась в доме.
* * *
Для Николая начались суматошные дни. Он бегал в райком партии, в организации, занимающиеся отправкой за границу, в комитет государственной безопасности. И наконец вызвали Эрику. Николай напутствовал ее:
— Тебе надо говорить одно: мне было три года, когда началась война, родителей не помню, скиталась, попала в детский дом, потом на фабрику. Все это будешь писать и в автобиографии. И ничего другого. Только то, что в твоих бумагах.
Николай говорил спокойно, и Эрика была рада, что не надо ничего никому объяснять. Есть бумаги, и слова не нужны. Николай предложил матери одеть Эрику, как простую работницу. Платье поскромней и косыночку на голову. «Им нужна дурочка из рабочего класса. Так почему не угодить?» — усмехнулся он.
В органах безопасности Эрика понравилась. Какие–то мужчины долго экзаменовали ее по уставу комсомола, задавали глупые вопросы о том, каких героев войны знает, какие книжки читает, и Эрика ответила им то, что они хотели услышать, а не то, что думала на самом деле. Наконец ее спросили:
— Ну, а что такое предательство, ты знаешь?
— Нет, — ответила Эрика.
— А если тебе предложат Родину предать, как ты поступишь?
— Нет, Родину я не предам, — ответила Эрика, не понимая, о чем идет речь и как можно предать Родину.
— А если заметишь, что кто–то работает на иностранную разведку, что ты должна делать?
— А как это? — удивилась Эрика.
— А если твой муж захочет предать Родину, что ты сделаешь?
— Я его сразу брошу, а потом напишу куда надо, — сказала она уверенно. И подумала: «Как бы не так, брошу…»
— Ну, хорошо. До этого, может, и не дойдет. А пока распишись здесь, что никому не расскажешь о том, о чем здесь говорилось. Будь умницей за рубежом, может, даже сотрудничать с нами будешь. Представляешь, какое доверие тебе Родина оказывает? А пока научись молчать и хранить тайны.
— И даже мужу не говорить?
— Даже мужу. Языки какие–нибудь знаешь?
— Только русский.
— Понятно. Откуда знать ей иностранный. Пусть едет, — сказал пожилой. — Обучим. Она — хороший материал.
— До свидания, — сказали Эрике, и она вышла на улицу.
Там ждал ее Николай. Эрике показалось, что на нее дохнуло тюрьмой. «Наверное, они за мной наблюдают из окна», — подумала она. И нарочно достала из сумочки зеркальце и стала пудрить носик. Николай с удивлением посмотрел на нее.
— Все хорошо, — засмеялась Эрика. — Пойдем купим мороженое.
Мужчина в кепке и сером костюме в полоску шел за ними следом. Один раз он их обогнал и, пока они обходили его, завязывал шнурок на ботинке. Николай нетерпеливо спросил: — Ну, что тебе говорили?
— Спросили устав комсомола, что я читаю, какие фильмы смотрю.
— И больше ничего?
— Ничего.
— А почему так долго держали?
— Они сами с собой разговаривали. Там хорошие дядьки.
Мужчина в полосатом костюме ушел. Эрика успокоилась. Она была уверена, что мужчина подслушивал.
— Мы свободны сейчас или тебе еще куда–нибудь надо? — спросила она. — Если свободны, то я хочу в музей, в любой, какой поведешь, — Эрика толкала Николая, балуясь, и смотрела по сторонам. Казалось, что за ними еще наблюдают. Вдруг она подумала: «Значит Николая о том же спрашивали. И он тоже ответил, что выдаст меня. Так ведь им хочется. Но мы друг друга никогда не предадим». Эрика радостно засмеялась.
— Что ты смеешься? Серьезное дело, а ты смеешься. Может, расскажешь, чего смеешься?
— Когда–нибудь, — сказала она, подумав про себя: «Вот глупый, взрослый, а не догадывается ни о чем…»
На следующий день Николаю позвонили и сказали, что ему дают на сборы один месяц. Он с женой командируется в Алжир на три года. Николай срочно поехал за билетами. В тот же вечер собрались в дорогу, и рано утром они вместе с матерью выехали в Караганду.
Мать спросила:
— А где же свадьбу играть будем? В ресторане?
— Александр Павлович все сделает как надо, — ответила Эрика.
Который раз Амалия Валентиновна слышала это имя и удивлялась. «Ведь речь идет о человеке, который всю жизнь только и делал, что сидел в лагерях. Или я уже ничего не понимаю?» — думала она заинтригованно.
* * *
Эрика вышла в тамбур и стала у окна. За окнами сверкала золотая осень. Сердце ее сладко замирало при мысли о свадьбе. Она вспомнила, как примеряла в магазине свадебное платье, и веселая вошла в купе. Они по–прежнему ехали втроем, и Эрика, сидя рядом с мужем, доверчиво смотрела на свекровь. Ее глаза спрашивали: «Вы же меня не обидите, не обманете моего доверия? Вы верите мне?»
