Амалия Валентиновна улыбалась. На лице невестки отражалась то грусть, то радость, а иногда проглядывало озорство. «Кажется, моему сыну повезло», — подумала она, незаметно наблюдая за сыном. Николенька вел себя сдержанно, но чего это ему стоило? Счастье светилось на его лице, и он постоянно бросал на Эрику взгляды, полные нежности и любви. Никогда Амалия Валентиновна не видела сына таким. Она знала о существовании постоянной женщины в его жизни, геолога Тамары. Тамара сопровождала его во всех экспедициях и иногда приезжала к нему зимой в Москву. «Как он теперь с ней обойдется?» — подумала мать и позвала Николая в тамбур. Она спросила сына о Тамаре и предупредила:
— Ты должен распрощаться со всеми старыми связями.
Сын удивился:
— Мама, это само собой разумеется!
Амалия Валентиновна поняла: теперь ему некогда будет гулять, как бы уследить за юной женой. Она сказала:
— Я, пожалуй, удочерю эту девочку, потому что она делает тебя, разгильдяя, порядочным человеком. Но я не ревную. Я радуюсь. И только посмей обидеть ее!
— Мамуля, ты не ревнуй и не опасайся. Я часто увлекался. Но всякий раз, представляя себе очередную женщину своей женой, я думал, не обидит ли она мою маму. Ведь я буду в ее власти. Эрика никогда тебя не оскорбит и даже не повысит голос. Нам с тобой повезло. И после того, как я узнал о нашем княжеском происхождении, я и сам другим стал.
Мать грустно сказала:
— Спасибо, сынок. Мои приятельницы переженили своих детей. Это такие внутренние войны, такие невидимые схватки. Проигрывают обычно матери и стареют преждевременно. Но иди в купе. Я постою здесь, а ты побудь с женой вдвоем.
Николай вошел в купе и схватил Эрику в охапку.
— Твоя мама сейчас войдет! — испугалась Эрика.
— Минут через десять, не раньше, — говорил он, осыпая ее поцелуями.
Эрика уже не сопротивлялась. Все ее проблемы, все ее страхи ушли куда–то далеко–далеко. «Счастливей я уже никогда не буду, — оживая с каждым поцелуем думала она, задыхаясь от счастья. — Я люблю! Я люблю его!»
* * *
Гедеминов наконец «излечился от своего сердечного приступа» и только стал привыкать к мысли, что семье ничего не угрожает, как вспомнил, что нужно заняться Володькой. С удивлением сделал вывод: «Со мной происходят какие–то странные вещи. Я, как пахарь, расчищаю поле от валунов. Убираю и радуюсь: первый, второй, третий… девятый, а вот уже последний, десятый, и я наконец отдохну от трудов. Но поднимаю десятый, а… под ним еще десять валунов… Только вроде бы решил личные проблемы Эрики — тут этот мерзавец. Слава Богу, осилил. Теперь Володька. Потом снова с Эрикой… Обвенчаем, сыграем свадьбу, и пусть едет с Богом. Но дело в том, что должна она уехать за границу и никогда не возвращаться, в эту страну».
Подошла Адель и спросила:
— О чем ты думаешь?
Гедеминов посмотрел на жену и ответил:
— Если мы любим детей и желаем им счастья, то должны зажать свое сердце в кулак и отправить их туда, где им будет лучше. Сначала Эрику, потом ее братьев, а потом Альберта… Тогда и мы с тобой, Адель, сможем выехать и обрести свободу. Не забывай, у меня наследство отцовское в Европе. И еще у меня…
Гедеминов чуть не проговорился, что у него есть еще один сын. Он устал хранить эту тайну от Адели. Все равно придется сказать. Но он решил сначала навестить Натали. Ей он дал слово молчать и без ее согласия не мог говорить.
— То, что ты говоришь, Александр, ты это чувствуешь или тебе так хочется?
Гедеминов вернулся мыслями к Эрике:
— Мне это видится. И мой отец все видел наперед… Эрика с Николаем уедут за границу. Это точно.
— А я долго буду жить? — спросила Адель.
Гедеминов рассмеялся.
— Долго. Мы с тобой будем долго жить. Но подготовь для дочери самые ценные камни. Надо из бриллиантов сделать ей бусы в три ряда, да к тому же придать им как можно менее привлекательный вид. Она в них поедет. Должны же молодые там, на Западе, самостоятельно начать жить. И еще перстни, сережки с изумрудами подбери. Тоже поработаю над ними. Сколько золотых вещей разрешается вывозить? Впрочем, это я узнаю сам.
Поезд наконец остановился. Первым вышел Николай. Потом Мари увидела Эрику и Амалию. Мари подошла к Амалии и растроганно сказала:
— Сколько лет, сколько зим? Ну, здравствуй, Амалия.
— Двадцать лет, — ответила та, обнимая золовку. Слезы застилали ей глаза.
— Дай я на тебя посмотрю, какая ты стала, — отодвинулась Мари.
— Да, старая, — ответила Амалия. — А вот ты еще молодая.
