«Тут, – размышлял про себя Пуаро, – сыграл свою роль отравленный пирог. Неудивительно, что мисс Гилкрист с тех пор начала бояться, и даже когда она оказалась в Стэнсфилд-Грейндже, в спокойной сельской обстановке, ее страх не только не рассеялся, но еще и возрос. Почему? Ведь потакать капризам мнительного Тимоти дело настолько изматывающее, что всякие беспочвенные страхи должны были бы уступить место раздражению. Тем не менее было в том доме что-то, что пугало мисс Гилкрист. Что? Знала ли она это сама?»
Оказавшись как-то наедине с мисс Гилкрист незадолго до обеда, Пуаро смело взял быка за рога, продемонстрировав свойственное иностранцам непомерное любопытство.
– Вы, конечно, понимаете, что я не могу говорить с членами семьи о такой вещи, как убийство. Но скажу честно: я заинтригован. Да и кто не был бы заинтригован, окажись он на моем месте? Зверское преступление – художница, человек тонкой душевной организации, подверглась нападению в своем собственном уединенном коттедже. Ужасно для ее семейства, полагаю, ужасно и для
– Да, была. Но, простите, мосье Понталье, мне не хотелось бы говорить на эту тему.
– Я понимаю вас, понимаю.
Сказав это, Пуаро сделал выжидательную паузу, и, как он и предполагал, мисс Гилкрист немедленно
Он не услышал от нее ничего нового, но превосходно играл роль внимательного слушателя, издавая по временам легкие возгласы понимания и сочувствия, проявляя жадный интерес, который не мог не льстить собеседнице. Только когда мисс Гилкрист со всеми подробностями рассказала ему, что пережила она сама, что сказал врач и как любезен был мистер Энтвисл, Пуаро осторожно перешел к следующему пункту.
– Вы поступили очень умно, не захотев остаться одна в том коттедже.
– Я не могла этого сделать, мосье Понталье, я просто не могла.
– Из слов миссис Тимоти Абернети я понял, что вы не согласились остаться одна даже в доме мистера Абернети.
Вид у достойной мисс сделался смущенный и даже несколько виноватый:
– Мне так стыдно за эту сцену. Не могу понять,
– Ну-ну, вы прекрасно знаете почему. Ведь вы только что оправились после гнусной попытки отравить вас, насколько мне известно.
Мисс Гилкрист снова вздохнула и сказала, что она просто не понимает, зачем кому-то нужно было попытаться отравить ее.
– Ну, моя дорогая леди, затем, что этот преступник, этот убийца, думал, будто вы знаете что-то, что со временем может повлечь за собой его разоблачение.
– Но что
– Думаете,
– О, прошу вас, мосье Понталье! – Мисс Гилкрист, казалось, была готова заплакать. – Не намекайте на это. Я не хочу этому верить.
– Чему именно?
– Не хочу верить, что это не был... то есть я имею в виду, что это был... – Совсем запутавшись, она беспомощно замолчала.
– Ага, – сказал Пуаро, внимательно глядя на нее. – Значит, вы все-таки
– Нет,
– Верите, верите. Поэтому и боитесь... Вы ведь все еще боитесь, не правда ли?
– Нет, после того, как я приехала сюда. Так много людей. И такая уютная семейная обстановка.
– Мне кажется... простите мне мое любопытство, у меня есть стариковская слабость размышлять над тем, что меня заинтересовало. Так вот, мне кажется, в Стэнсфилд-Грейндже, в доме мистера Тимоти Абернети, произошло какое-то конкретное незначительное событие,
Мисс Гилкрист с радостью ухватилась за эту подсказку.
– Полагаю, вы совершенно правы, – сказала она.
– Не припомните ли, что это могло быть?
На какое-то время мисс Гилкрист задумалась, потом вдруг сказала:
– Знаете, мосье Понталье, я думаю, это была
Прежде чем Пуаро успел переварить это неожиданное сообщение, в комнату вошли Сьюзен с мужем и сразу после них Элен.
«Монахиня, – размышлял Пуаро. – Где же это я, черт побери, слышал что-то о монахине в связи с этим делом?»
И он решил как-нибудь незаметно навести вечером разговор на тему о монахинях.
