Я смотрю в зеркало и не нахожу там никакого победителя. На меня смотрит осунувшееся, нездорового цвета лицо с какими-то нелепыми усами, небритым подбородком и не красиво угловатыми чертами. И сам собою напрашивается вопрос – что делает этот человек здесь? Время его и без того уходит, а вера в вечность ничуть не делает его краше. Он наивно надеется, что на другом конце его жизни (там, откуда он убежал) происходит какое-то встречное движение, и что совсем близко существует такой пункт, где сойдутся в счастливую точку его умные мысли и её безумная юность. Она ничего не знает о его мыслях: не знает о Сведенборге, об Ошо, о Рампе37, по которому беззаботно ползает маленький паучок; не знает о стакане кофе, о сигарете… Что она вообще может о нём знать сейчас? О том, какой он сейчас. Она знала его до 21 июля и, может быть, снова узнает после того, как он вернётся домой. Но эту часть его жизни она сможет узнать разве что по этому дневнику. Но даже и он бессилен отразить всю правду, которая притворилась в его душе философом и поэтом. Одно только зеркало и отражает то, что произошло на самом деле. Когда-нибудь он вспомнит об этих двух месяцах как о времени счастливого заблуждения, бесцельного прорыва в мир души и в области духа; как о непрактичной наивности и достойной сострадания вере. Может быть, он улыбнётся, а может быть, и заплачет. Но самым странным останется то, что она никогда раньше и, наверное, никогда после не была и не будет с ним так близко, так рядом, как была в эти шестьдесят с хвостиком дней. Каждый день он открывал свой блокнот и смотрел на её фотографию: девушка с золотыми косами и двумя нарисованными слезинками. Для него не было красоты более близкой сердцу; ничего другого для сердца своего он не мог даже придумать. Это было родное. Даже её измены и ложь не исказили притягательность этого лица и ни в единой черте его не нашли своего выражения. Ему нравилось представлять её в огромном читальном зале библиотеки, в очках с тонкой оправой и с книжками на столе. Он считал, что это было бы для неё образом самым сексуальным. Она должна была иметь деликатный женский ум, и глаза её готовы были выразить глубину понимания и красоту чувств. Её руки были руками матери и одновременно самым полным выражением её по-настоящему женского содержания. Её руки были прекрасны, они обещали умение и нежность, теплоту и душевную откровенность. Возможно, хотя ему была и смешна подобная мысль, но всё-таки, может быть, эти читальным залом был он?! Может быть, больше всего на свете ему хотелось не то, чтобы именно она сделала его мужчиной, не то, чтобы именно ему отдалась во всей своей полноте, но чтобы она именно изучила его до самых корней, до самых истоков его души, его печального духа; чтобы именно она смогла понять в нём то, что он с трудом мог объяснить даже самому себе. Возможно, именно потому он с первых же дней решил быть с ней откровенным. Он словно брал с самых пыльных полок, вытаскивал из самых тёмных углов самые странные свои книжки и робко укладывал их в ровные стопки перед её взглядом. «Прочти это», – умоляли его глаза. И он убегал, словно стыдясь своего желания, и в прокуренном своём кабинете грыз ногти, упрекая себя в неразумном, невозможном, нелепом поступке. Читальный зал наполнялся шёпотом и шуршанием. Появлялись другие люди – тени прошлого и миражи будущего. У них в руках были пожелтевшие письма, вызывавшие в них улыбку, готовую сорваться в обидный смех. Они косились на девушку в очках и даже передавали ей какие-то записки, содержание которых её явно смущало. Но он не смотрел на это. Он не хотел думать об этом. Он застыл на одной надежде, как заики застывают на звуке «п». «Победа» или «провал» – сам воздух замер в ожидании того, что же всё-таки последует за этим застрявшим в душе «п». Одно зеркало уже всё давно знало. Где там этот победитель? Где там этот маленький «александр», впервые умилившийся от сказанного самому себе комплимента? Этому «александру» страшно было возвращаться домой. Потому что дома его ждали всё те же люди: кто-то в своей гениальности, кто-то в своей правде, кто-то в своей непричастности к его чувствам. Потому что не пройдёт и недели, как всё будет сломлено в душе «александра», затоптано, освистано, пристыжено и унижено. И в сердце его вернутся слабость и страх, а ум будет занят планами новых побегов и тоскою новых сражений за право надеяться на любовь. Просто надеяться. Просто делать маленькие шаги навстречу. Просто протягивать руку и приглашать войти в своё сердце и разделить с ним хрупкую, тёплую, непонятную жизнь. Ему совсем не хочется быть «александром». Ему не хочется никуда бежать. Он устал. Он хочет быть библиотекой, читальным залом, уютной комнатой с мягким диваном и милой настольной лампой. И чтобы русые волосы разметались по его загорелой груди, чтобы тихое горячее дыхание оставило на ней влажный след, как раз там, где это вот сердце, которое ненапрасно, которое достойно, которое она хочет услышать и почувствовать своими губами. И мало ли что ещё… Мало ли…
