Ответ на этот вопрос юноша пытался отыскать и не мог, его не было в глазах сокамерников, не находился он и во внимательном взоре пожилого дикаста, представившегося Агенором. И даже на мгновение не блеснул в светло-карих глазах молодого мужчины, пришедшего с этим дикастом и молча сидевшего неподалеку все время, пока Агенор задавал вопросы.
Ответ упорно ускользал от юноши, а губы сжимались все плотнее. Кассандр молчал, даже когда услышал, что завтра в камеру приведут отца, которому и придется держать ответ за преступление сына. Всё это было совершенно неважно, оно существовало где-то там, в другой Ойкумене, а в этой оставался только он — немой и безучастный ко всему.
Поступок Лаэрта подействовал на Кассандра, как обычно действовала ложь, набросив плотный покров немоты. Все время, пока шли судебные заседания, Кассандр мучительно пытался понять — зачем Лаэрт это сделал? Зачем предал его суду, почему смотрел с презрением и требовал кары?
Решившись убить Реса, Кассандр был совершенно уверен в том, что Лаэрт сразу поймет, почему он поступил именно так, но… Вот уже несколько месяцев провел юноша в тюрьме, не отвечая на вопросы дикастов, потому что губы размыкаться не желали. Да и что он мог сказать? Чем оправдаться? Любовью? Но не снимет она вины за убийство афинского гражданина-аристократа, не смягчит сердец присяжных.
Оглушенному подлостью и предательством возлюбленного юноше было безразлично, что с ним сделают дальше. В груди его как будто свернулась кольцом черная и холодная змея, вонзившая ядовитые зубы в истекающее кровью сердце. И яд этот убивал его, притуплял голод и жажду, делал равнодушным и немым.
Даже появление в камере отца, а случилось это на второй день после ареста самого Кассандра, не заставило юношу заговорить или даже хотя бы раз вскрикнуть, а ведь первое, что сделал Эвмел, увидев сына — наотмашь ударил того кулаком в лицо, разбивая губы и отбрасывая к стене камеры:
— Будь ты проклят! — кричал Эвмел, хватая юношу за волосы и ударяя о стену головой. — Боги, почему я не послушал Геллу и не отрекся от тебя? И так ты заплатил мне за мою доброту! Ты опозорил меня перед Афинами, и если даже боги будут настолько милостивы, что сохранят жизнь, мне придется продать все, чтобы расплатиться с Лаэртом! Ты обрек на нищету не только себя и своих братьев, но и меня! Разве такой благодарности ожидал я, отдавая тебя в руки лучшего из всех возможных наставников? Боги давали тебе шанс стать достойным гражданином, а что сделал ты? Ты совершил неслыханное — убил своего учителя! — эти слова мужчина выкрикивал, глядя в запрокинутое, залитое кровью лицо сына. — Пусть покарает тебя сам Зевс! Пусть поглотит тебя Тартар! Пусть черви заживо пожрут твое тело! — плюнув в лицо Кассандра, Эвмел отшвырнул его от себя, и юноша сполз на пол, прикрывая на всякий случай голову руками.
Он так и пролежал неподвижно несколько часов, слыша, как продолжает громко жаловаться сокамерникам отец, как осыпает его всеми возможными проклятиями и клянется водами Стикса, что непременно отречется от Кассандра, как только судьи дадут ему слово. И даже в эти часы ни единого слова, ни единого стона не сорвалось с разбитых и опухших губ юноши, ни единой слезы не показалось из заплывающих глаз.
Возможно, он не сдвинулся бы с места до самого утра, если бы не стражники, принесшие еду заключенными. Именно они заставили юношу подняться, увидели, во что превратилось его лицо, и отвели в купальню, дав возможность смыть кровь и привести себя в порядок. Им Кассандр тоже не сказал ни слова и постепенно по камере, а потом и по всей тюрьме пополз слушок, что это боги покарали юношу за убийство, отняв у него речь. Правда, некоторые поговаривали, что ежели отдать преступника в руки палачей, он живо вспомнил бы, как говорить, но закон запрещал пытать свободных граждан, посему догадки эти так и остались догадками.
Большую часть времени Кассандр сидел в дальнем темном углу, опираясь спиной и затылком о стену и закрыв глаза. Никто из сокамерников не приближался к нему и не пытался более заговорить, отец же всегда садился как можно дальше от Кассандра, всячески подчеркивая, что не считает того более своим сыном.
Юноша смотрел на это словно со стороны, в омертвевшем сердце отцовское пренебрежение не отзывалось никак. Не удивился он и тогда, когда в один из дней отец покинул камеру, вероятно договорившись со стражниками и уплатив залог. О Кассандре он не сказал ни слова, и юноша так и остался в этой небольшой комнате, полной мужчин самых разных возрастов.
========== Глава 9 ==========
— О чем ты все это время думаешь, Астин? — спросил Агенор у своего сына, когда тот во второй раз не ответил на заданный вопрос, а весь вид молодого афинянина говорил о том, что мысли его витают где-то за стенами этой комнаты.
— Что? — вздрогнул тот, наконец-то услышав. — Прости, отец, но я все думаю о юноше, дело которого ты разбираешь последние месяцы.
— О Кассандре? — уточнил дикаст.
