Внезапно я почувствовал удушье, и широко распахнул рот, в который тут же хлынул поток призраков. И вынужден был я глотать его, не иссякающий, изменяющий тело мое. И что-то поселилось в разуме моем, перепархивая с места на место, устраиваясь поудобнее, протесняясь.
С тех пор я начал слышать голоса, разговаривающие со мной, и перестал находить логическое объяснение некоторым своим деяниям. Когда же все закончилось, я обнаружил себя в окружении гигантских мохнатых пиявок, жадно присосавшихся к убитым. Когда отодрал я первую подвернувшуюся, она раззявила пасть в писке, заколотилась в воздухе, и намокли волоски ее от выделенного яда. Я разорвал тварь пополам, но ни капли заветной крови не вылилось из только что пировавшей. Отбросил я половинки тряпки и схватил другую. И вновь тот же результат! Меж тем оставшиеся поспешили скрыться в земле, а одна на прощание промолвила голосом отца-призрака:
— Прочь с дороги!
Трупы были выпиты, останки же пиявок запузырились, растеклись гадкими лужицами. И верно, подумал я, с трудом различая мысль свою от голосов орущих, пока я нахожусь на открытой местности обнаружить меня не трудно, нужно сойти с дороги, раствориться в среде родной, вырыть берлогу и охотиться.
Голоса. Голоса звучали, повторяя без устали, пока я рыл дерн.
— Добро пожаловать в наш мир, мир, где ты умрешь и родишься заново! А потому — не бойся! Мы проведем тебя скрытыми аллеями, где корневища дубов и тисов содержат несметные богатства. Приобщим к секретам запретным, а посему сладким. Мы покажем тебе черный камень бездны, и ты проникнешься восхищением к нему, гордому и отринутому. Научим отворять запертые комнаты в разных домах, ты обнаружишь многие лестницы, ведущие вниз, на еще более нижние уровни.
— А я приведу тебя на праздник долгой ночи, где только и возможно познать истинное удовольствие, нескончаемое блаженство и единение.
— Я подарю тебе власть над презренными незрячими и ярмо на мнящих себя хозяевами, позабыв о живущих в ночи, мученья недругов, распростертых ниц, и весь этот мир. Он твой! Бери его! И делай с ним, что заблагорассудится. Ужели Эталон есть вселенская модель красоты и гармонии, не поклонится ему, не возлюбить, и не восхищаться, не соответствовать — глупо, невежественно и уродливо? Забудь, что говорят эскулапы — жрецы! Тебе откроется другая правда. Правда тьмы и радость крови, надо от жизни брать все, так как живем лишь однажды, из небытия пришли, в разложение уйдем. Цепляйся за каждый момент жизни на поверхности, ты — наша нить, ты — избранный!
Вот так началось мое новое существование: охотясь ночью, днем переваривая пищу. И мощь тысяч вечно голодных мертвых обитала в каждой пяди моего кряжистого бугрящегося мышцами тела, глаза с вертикальными зрачками одинаково хорошо видели день, ночь, и суть предметов, а когти драли каменные кладки домов и трепещущее горячее мясо жертв.
По неосторожности я несколько раз проваливался в ямы-ловушки, но, всякий раз сокрушая заостренные колья, без ощутимого вреда выбирался на свободу. Позже у меня выработался нюх предчувствовать подобные вещи. Мое восприятие изменилось, и я жил в песне ночи.
Раз довилось мне повстречать отощавшую волчицу, тащившую в нору забрызганного кровью, пищавшего человеческого детеныша, и проникся умилением, жалостью к самоотверженной матери, презревшей все опасности. Как осудить ее, что не позволила погибнуть голодной смертью четырем другим деткам, своим? Я лежал, свернувшись, в своей теплой уютной пещерке, блаженно обсасывая сахарную косточку. Раньше я предпочитал нашу простую деревенскую пищу, хорошо проваренную, в зависимости от сорта клубней сдобренную различными специями из толченых корней, что хранились у нас дома в кладовке за занавеской. Теперь же мне все чаще приходилось довольствоваться сырым мясом, дабы избежать дыма, могущего выдать тайное убежище, но это не столь тяготило, как необходимость пить кровь, чтобы насыть мертвых, а, следовательно, убивать, убивать слепо и без причины. А на случай ментального поиска, стены пещеры покрывали знаки сокрытия, так научили меня
С некоторых пор, я стал находить приношения, жертвы связанные или обездвиженные снадобьями в определенных местах, на окраинах Родовых Мест. Кормление и дрема тянулись сонной чередой, я жирел, отъедался. И хотя голоса наперебой орали о радостях вольной охоте в тот злополучный раз победила моя лень.
Луг, тянувшийся пожухлым полумесяцем между лесом и трактом, не внушал опасения, когда я раздвинул заросли бормочущей травы, принюхался. Никого. Ничего кроме манящего запаха беззащитной плоти. Конечно, смутно я ощущал невдалеке присутствие большого количества людей, но и в мыслях не допуская возможность дерзкой ловушки, решил, что принесшие приношение, должно быть, не успели просто достаточно далеко убраться.
