Но раскола в умах избежать не удалось. Уже тогда появились самопровозглашенные пророки и прорицатели, твердившие о безнадежности противостояния, что: то не магическая напасть послана злокозненными чарами, не эпидемия, не некие материальный враг вообще, с которым можно бороться, но невиданный мировой катаклизм, когда Грезящий прочищает поры на своем хтоническом теле, удаляя наслоившееся предыдущими эпохами.
Поначалу проникавших из красных башен истребляли на расстоянии и баграми сбрасывали в люки воздухозаборников, где вращавшиеся под землей огромные лопасти перемалывали зараженных в фарш. Затем, когда паровые турбины были заброшены и встали, либо забились копошащейся растительной массой, в городе запылали многочисленные костры. Но случаи явного заражения, либо злостного его сокрытия продолжали выявляться то тут, то там, держа в постоянном нервном и физическом напряжении лагерь беженцев. А вскоре со всей очевидностью стало ясно, что исход, а фактически бегство, не будет считаться позором, но благоразумием, а страх перед дорогой — ничто по сравнению с неизбежной противоестественной смертью.
Вета знал об этом. Еще пока кипела лютая сеча в узких коридорах, крытых переходах, кельях да погребах обители, кому-то из по-своему искавших выхода архивариусов удалось раскопать хранившийся в одной из библиотек старинный документ, проливавший свет на исток постигшей беды.
Там в частности говорилось, что еще в незапамятные времена империи некий купец, ходивший с караванами по Великому Опиумному Пути, путешествуя по стране Хинд, со слов тамошних жителей записал историю о легендарных княжествах Джамбур, Тардеш и Харпур подвергшихся проклятью «буйства зелени» или по-другому — нашествию «всепожирающего лотоса», да и полностью сгинувших с лика земного. Там где шумели города с базарами и дворцами, где горделиво высились увитые раскрашенными скульптурами храмы и, потупившись, скромно склонялись рыбацкие поселки, где поступь бесчисленного победоносного войска сотрясала истоки мироздания и проповедовали смиренные отшельники, где крутые горы подпирали остроконечными пиками небо, где величественно перетекали реки и неприступно стояли непроходимые джунгли не осталось ничего. Вообще ничего — ни травинки, ни кустика, ни камушка. Спустя столетие, когда растения, пожрав сами себя, увяли, перед немногими дерзнувшими проникнуть в заповедный край смельчаками предстала пустыня, состоявшая целиком из отлогих холмов перегноя, над которыми поднимались, затеняя солнце горячие влажные испарения.
Уже не вспомнить, у кого зародилась граничащая с откровенным безумием по дерзости идея использовать заразу как последнее средство в борьбе с мятежниками. Когда страсти, вызванные известными опасениями схлынули, Сандр заметил, что обернись кампания подобной стороной и от княжества ничего не останется, и пришедшему восстановить попранные права и справедливость попросту нечего будет наследовать. На что Вета, переплетя пальцы и устремив взор своих алмазных бельм в потолок, просто заметил:
— Решать тебе. Я готов.
И Сандр, зная, что тому довелось пережить, прекрасно понимал, что мытарь без замедления принесет в жертву себя и не только, во имя жизненных идеалов, таковых как они ему виделись.
В душе его боролись различные эмоции, низко застроенный Древоград был не чета бездонной туше Мора, и он решился.
— Возможно, мороз просто убьет лотос в пути, — предположил он.
— Возможно, — все так же спокойно согласился собеседник.
Хотя руководители вторжения возлагали большие надежды на быструю капитуляцию устрашенного огнестрельным оружием противника, но готовы были и к подобным отчаянным мерам. В противном случае их все одно ожидала погибель.
Все прошедшие дни Сандр настойчиво пытался проникнуть в природу управления Зрачком Скопца. Вздохнув, он заставил себя оторваться от мрачных размышлений и сплюнул на головы работавших внизу.
— Я так же делаю все, что в моих силах, — нарушил он затянувшееся молчание, отворачиваясь от постылых картин. — Но мне едва-едва удалось приподнять завесу, окутывающую механизм артефакта. Куда уж там понять. В конце концов, я не книжник, не ученый там какой-нибудь, не эскулап, и меня постоянно отвлекают!
— Если бы я мог разделить с тобой бремя познания.
И хотя молвил он это с подлинной грустью, Сандр все же почувствовал себя неловко, ощущая укол шпилькой в свой адрес.
— Ты же знаешь, что мы никому не можем доверить сей бесценный дар богов. Тем более после того, как за него пришлось заплатить такую цену.
— Меня тошнит от этих видений! — пожаловался Сандр. — А эта боль, раскалывающая ломота в суставах и висках, она бесит, сводит меня с ума. И еще… странно, но я начал замечать, что все меньше способен желать женщин.
