– Ладно, еще один коротенький, напоследок. Если Ёси все делал сам, зачем ему понадобились вы?
Суда прекратил обрабатывать свои лодыжки. Поднял бутылку с фирменным напитком качков, отхлебнул. Два здоровяка слегка забеспокоились. Я прямо слышал, как они поигрывают мускулами.
– Будьте добры, повторите вопрос. Иногда я недослышиваю. ППС.
– Профессиональная потеря слуха, – расшифровал Маки.
– Ухо рокера, – уточнил Аки.
Пришлось повторить – не дословно, но близко к тексту. Возможно, «напряжение сгустилось», но я слишком устал и не заметил. В худшем случае вытолкают пинком под зад из ПКИ-2. Вся эта затея с единственным вопросом – чушь собачья.
И вдруг близнецы надвинулись на меня. Я не уклонился. Они схватили меня под руки. Я опять-таки не возражал. С моего молчаливого согласия громилы оторвали меня от скамьи.
– Стоп! – сказал Суда.
Они держали меня на весу. Если б захотели, могли бы перебрасываться мной, как мячиком, или сложить миролюбивого бумажного журавлика. Суда еще немного покатал скалкой по лодыжкам и прекратил это занятие. Почесал в затылке, раздумывая.
– Опустите его! – велел он.
Близнецы разжали руки, и я совершил жесткую посадку на скамью. Глядя мне прямо в глаза, Суда заговорил, и слова его падали весомо, как целый почечный Стоунхендж.
– Ты! Ты – первый человек, кто пришел сюда. – Он передохнул и начал речь с начала: – Первый, кого я могу уважать, понимаешь? Ты знаешь, что такое конфликт. Всякое искусство – и кикбоксинг тоже – основаны на конфликте, так я понимаю.
Под конец фразы он возвысил голос, будто сам усомнился. Я кивнул, сожалея о своем промахе: Суда принял мою дерзость (вызванную отвращением ко всей этой церемонии) за суровую честность, за прямой подход. Я выступил хамом, а он счел меня гонзо-журналистом – различие тонкое, не всякому доступное.
– Все эти репортеры – просто овцы, понимаешь? Приятные ребята, но рок не для них. Одинаковые костюмы, одинаковые глупые вопросы. Но ты – другой. Независимый, чужой здесь.
– Послушайте, вы не совсем…
– Это замечательно, чел! Все эти правила не я придумал. Я-то готов отвечать, о чем бы ни спросили. Дерзость и есть рок. Это и есть Ёси. Ты бы ему понравился. Он бы тебе задницу надрал, но ты бы ему пришелся по душе. И мне тоже.
Что бы такое ему сказать, чтобы разонравиться? Я сидел на скамье, слушал, как я ему нравлюсь, и мне это вовсе не нравилось. Пора выбираться, покуда мне не понравился Суда. Нужно соблюдать дистанцию, во всяком случае – пока я не нашел ракурс для статьи о Ёси.
– Вас там еще репортеры ждут, – напомнил я.
– Придурки с диктофонами, – процедил Суда. – Ты вообще представляешь, каково это – целый день слушать одни и те же вопросы!
Я чуть было не посочувствовал: после моего опыта с токийской полицией я прекрасно знал, каково это. Но тут на лице Суды промелькнуло изумление. За моей спиной послышались шаги, и я обернулся.
Впереди – мужик с лицом, что мешок из-под картошки, покатый лоб над правой бровью украшен двумя шрамами в виде полумесяцев или усталых гусениц.
Шрамы от укуса.
Тюремный поцелуй из Осаки.
Позади – четверо, лица свежие, консервативные синие костюмы. Парни качались из стороны в сторону, движения не слажены. Знаю я таких – приятные, компанейские ребята, неотвязные, как похмелье, вечно жалуются, что им не оплатили сверхурочные. Одеваются в Инкубаторские Костюмы, гордятся степенью бакалавра, полученной в университете Васэда, друзей полно, творческой фантазии не больше, чем у гвоздя.
Впрочем, я не сужу людей по внешности.
– Горе, детка! – произнес Укушенный, обращаясь к Суде.
Укушенный нацепил темные очки – такие разве что Сильвия Плат[39] носила, да и то в дождливый день, – а из-под устрашающе дорогого синего костюма виднелся острый, как лезвие бритвы, галстук. Все это прекрасно сочеталось со стрижкой под Цезаря, и Укушенный это сознавал. Парни, склонные говорить другим «детка», прекрасно разбираются в прическах, темных очках и модных костюмах – что с чем идет. Скорбно покачав головой, Укушенный повторил:
– Ты сейчас переживаешь большое горе!
Суда покосился на близнецов-телохранителей, потом с изумлением – на Укушенного.
– Как вы сюда попали?
Укушенный криво усмехнулся. Сверкнули зубы, острее острого галстука. Недешево ему стоило привести их в порядок.
– Господин Сугавара выражает глубочайшее соболезнование.
– Мы все сочувствуем! – подхватил один Синий Костюм. – Такая трагедия!
– Господин Сугавара выражает свою скорбь.
