«Лабиринт», до которого пришлось добираться почти час, оказался заброшенным. Как это ожидаемо. Штукатурка осыпалась, балкончики обвалились, буйная зелень скрыла дорожку, тянувшуюся от покореженного забора. Я перелезла через слетевшую с петель калитку и обошла бурелом. Спальный район, тишина, вечер. Двадцать минут от метро. Здесь ни души. А мне совсем не страшно. Я ведь давно ждала этого дня. Пять лет. Парадный вход оказался заколочен. Можно поискать чёрный или влезть в окно — они все разбиты. Начав движение к торцу здания, я услышала шорох позади. Остановилась. Обернусь — и нет пути вспять.
— Девушка, у вас всё в порядке? — голос бесцветный и обволакивающий, как болотная слизь. — Опасно бродить по таким местам в одиночку.
И я обернулась. Как долго я ждала этого момента! Как мечтала взглянуть в эти тёмные глаза без страха. Страх! Я никогда не боялась Кёрга. Только ненавидела. И моя ненависть сильнее страха, сильнее любых других чувств. Его абсолютно незапоминающееся лицо — серое и гладкое, как резиновая маска, оно будто вырывает тебя из реальности. И это выражение бесстрастного превосходства. Эта кривая усмешка будто говорит: гляди, я просчитал все ходы до края могилы, я знаю всё, а ты обманулась в своих нелепых расчётах. И ответить на это нечего.
— Интересные нынче времена… — начал он таким тоном, будто нас ждала приятная беседа за чашкой кофе. — Никакой неприкосновенности к личной информации. Кто угодно может узнать про нас что угодно, не находишь? Вот, например, обронил ты случайно свою книжку в магазине, а там, на обороте, напечатано всё, что нужно про тебя знать, чтобы держать в поле зрения. Здесь, конечно, сыграл роль ещё и твой родной город. У меня там давно есть глаза и уши… Иронично, да? Раньше роль этих органов выполнял наш общий знакомый. Как там его?.. Кром!
У меня пошли мурашки от этого имени. С какой холодной насмешливостью Кёрг его произносил. Ни сожаления, ни человечности в голосе. Конечно, он ведь был просто одним из многих, как во времена нечаевщины.
— Кривишься? Тебе не по себе? — он сделал шаг ко мне, я тут же отпрянула. Он лишь усмехнулся. — Хорошо. К чему теперь эти глупые клички? Будем называть вещи своими именами. А его имя… — он сделал вид, что задумался.
Я против воли прошептала одними губами:
— Рома…
— Да, точно! — он щёлкнул пальцами. — Придумал дурацкую кличку, облёкся в чёрное… Наш нежный Ромочка. Глупый мальчик, слишком романтичный, чтобы быть полезным. Впрочем, вся эта ваша Гильдия — просто кучка увальней, которым ничего нельзя доверить, — Кёрг грозно свёл брови. Я старалась смотреть ему прямо в глаза, не отводя взгляда. Но моя смелость его только забавляла. Он хотел причинить мне побольше боли и потому продолжал: — Ты ведь ничего не знала о нём, верно? Он думал, смерть — это праздник! Он думал свобода — удел мыслящих! Он думал, что он не слабак! Ха-ха! Знаешь, каким я подобрал его? Он рассказывал о своём отце? Нет? Конечно, нет! Знаешь, почему он не любил своё имя? Его назвали в честь папы — вот ирония. Он был просто психопатом, его папочка. Избивал его до полусмерти, калечил, а мать лишь улыбалась и говорила, что так и надо, — произнося эти безжалостные слова, он улыбался.
Мне хотелось заплакать, хотелось обвинить его во лжи, но что-то подсказывало, что он знает, о чём говорит. Я ведь правда не знала настоящего Крома… Рому… Он показывал мне только прилипшую к нему маску.
— Мальчик вырос странным, правда? — всё так же цинично продолжал Кёрг. — Сам-то он не злой, нет. Примерный мальчик, на самом деле, послушный. А потом папочка умер. Мать ударилась в религиозное мракобесие, а он полюбил смерть. Смерть так хороша! Она забрала этого монстра из мира и теперь хороший мальчик Рома мог жить нормально. Только вот поздно. Нигде не найти успокоения. Смысл жизни? Конечно, смерть! Ей нужно быть благодарной за содеянное. Таким я застал его. Вернее, он застал меня. Он прочёл «Пятый ветер». О, он понял его. Действительно понял суть. И во что бы то ни стало, решил найти меня и познакомиться. Он так смешно преклонялся перед моей мудростью. Он славил Одинокого Странника, возвестившего эту мудрость в книге, и его подарок человечеству — добровольную смерть. Он во всём меня слушался. Я велел ему собрать вокруг себя людей: одиноких, неприкаянных, лишних. Тех, кто недоволен своей жизнью. Первой, конечно, была та девчонка — как-то там на «м» её звали, вроде…
— Мар… — я проговорила скорее для себя, чем для него.
