– Ладно. Только вы там побыстрее, а то холодно очень!
Лида потянула за локоть Женю:
– Пойдём!
И, пачкая в извёстке куртки, они протиснулись между забором и гаражом.
С минуту «влюблённые» глядели друг на друга. И чем дольше эти гляделки продолжались, тем веселее становился Женька и серьёзнее Лида. Не дождавшись слов, которые всегда говорили в телевизоре, она решила, что пора самой брать быка за рога:
– Значит, так. Перед тем как целоваться, мы должны признаться в любви. Иначе не считается. Я тебя люблю. А ты меня?
– Не знаю, наверное, тоже люблю, – поёжился Женя. От железного гаража ему стало холодно.
– Нет, не «наверное». Говори: «Лида, я тебя люблю. И жить без тебя не могу». Понял?
– И всё?
– Ну, ещё положено долго смотреть в глаза. А потом хватаешь меня за шею, наклоняешь и целуешь прямо в губы. Я сначала буду как бы вырываться, а потом сразу раз – и соглашусь. Так в одном кино показывали. Понял?
– Ага! А как я буду наклоняться, если ты меня выше?
– Тогда я наклонюсь. Давай!
Женя, словно ныряльщик, вдохнул побольше воздуха, чтобы его хватило на целование, посмотрел на Лиду, хотел что-то сказать, но не удержался: схватился за живот, начал сгибаться, ударился лбом о рифлёную стенку гаража и захохотал на весь двор.
– Ты чего! Тише! – шикнула на него Лида. – Ты вообще собираешься целоваться или нет?
– Собираюсь!
– Тогда поскорее. Я уже замёрзла.
Женя отдышался и, смотря куда угодно, только не на Лиду, выпалил:
– Дельцова, я тебя люблю!
– И я тебя тоже люблю, – «призналась» Лида и, не дожидаясь посягательств со стороны «кавалера», притянула его к себе и быстро ткнулась губами в его губы. – Всё. Теперь ты меня!
Второй поцелуй дался легче. Правда, ничего особенного Женя не почувствовал. Лидины губы были холодными и влажными. Таким же холодным был нос. И чего взрослые всякие глупости придумывают?
Он первым выбрался из-за гаража, схватил рюкзак и рванул из школьного двора.
– Смотри, мы теперь любовники! – крикнула вдогонку Лида.
Она проследила, как Жбанов скрылся за поворотом, вытерла губы и с гордостью сообщила совершенно потерянной Даше:
– Целоваться – классно!
Интересно, существует ли в нашем мире что-то абсолютно негативное? Наверное, нет. По крайней мере, мои «любовные» переживания привели к тому, что труднющая «Поздняя осень», с которой я сражалась ежедневно, вдруг зазвучала «не по-школярски», как выразилась удивлённая Ирина Вениаминовна, а так, «словно, ты, Дашка, отжила на свете не один десяток лет и знаешь, что такое зрелая женская грусть». Даже Елена Артёмовна, заглянув на минуту в наш класс, подняла брови, хмыкнула: «Ну-ну!» – и задумчиво удалилась.
Про женскую грусть, да ещё и зрелую, я, конечно, не знала. Но в глубине незамысловатой в общем-то мелодии что-то было настолько созвучно моему состоянию, что я это «что-то» выудила и подняла на поверхность. Единственное, что мешало, раздражало – мои руки. Они не хотели делать так, как звучало внутри головы. Но в конце концов с руками я поладила, заставив их играть по нескольку часов кряду.
Что касается Жени – он сначала попробовал нас избегать. И я его очень хорошо понимала: сложно выносить на всеобщее обозрение свой первый поцелуй. Но Лида была другого мнения, поэтому долго прятаться у Женьки не вышло. Она ходила за ним по пятам. Это было так напористо и хватко, что никому даже и в голову не пришло дразниться или просто насмехаться над этой деловой «любовью». В конце концов Женька не выдержал и прямо спросил, чего от него хотят. Тогда ему объяснили его обязанности: по возможности ежедневно провожать избранницу до дому, таскать её сумку и хотя бы один раз в месяц целоваться за гаражом. Лида ещё не закончила перечисления, когда Жбанов понял, что требования завышены и удовольствия ему не доставляют никакого. Ни на сумку, ни на ежемесячные поцелуи он не согласился и от Лиды стал держаться подальше. Дельцову это бесило, а я втайне потирала руки и делала вид, что мне это всё более чем безразлично.
…Ждать Праздника первоклассника было очень приятно. Руки, такие вредные, такие своенравные, постепенно начали меня слушаться. Придя на очередной урок, я сразу же заметила, что Ирина Вениаминовна какая-то загадочная. Всё разъяснилось, когда она объявила, что сегодня мы пойдём в концертный зал. На репетицию. Она так и сказала:
– Я записала тебе двадцатиминутную репетицию. Ты должна познакомиться с инструментом.
Слово «репетиция» прозвучало настолько по-взрослому, что я чуть не лопнула от гордости. Из-за волнения наваляла в гамме, которую играла для разогрева рук, и тут же испугалась: вдруг из-за этого Ирина Вениаминовна отменит мне репетицию? Но она погладила меня по плечу и сказала, что репетиция – это всегда волнительно. Для всех – не только для меня. И волноваться даже полезно, только не много, а чуть-чуть. Мне сразу же стало легче, и следующее проигрывание получилось более-менее сносное.
