– Спасибо и на этом. А впрочем, нам с тобой всё равно придётся либо притерпеться, либо все-таки по-настоящему помириться. Не знаю, как тебе, а мне играть с тобой-обиженным будет слишком сложно. Тем более без Ирины Вениаминовны…
Женя вскинул голову.
– Как это без Ирины Вениаминовны? А она куда денется?
– Уезжает.
– Куда? Зачем?
– Жень, она заболела.
– Ну и надо идти в больницу. Зачем уезжать?
– Когда серьёзно болеют, уезжают на обследование.
– Понятно. Плохо. Даш, а что с ней?
Расстроенная разговором, она даже не заметила этого «Даш».
– Не знаю. Выглядит она плохо. Ты разве не обратил внимания, когда на уроке был?
– Да как-то… Я больше в ноты гляжу…
– Никогда такой её не видела. Даже когда она в больнице лежала. Помнишь, ты тогда ещё на дерево лазил, а мы с Лидой под деревом прыгали?
– Помню… И что теперь делать?
– Сказала – заниматься. Что мы ещё можем? Ты ноты получил?
– Получил. Жуть! Не знаю, как к этому вообще приступить.
– Как-нибудь… Ты какие партии себе берёшь?
– Вторые. Они вроде попроще.
– Значит, мои – первые. Нам разрешили, если что, обращаться к Елене Артёмовне.
– А разве Ирину Вениаминовну никто заменять не будет? Что она тебе сказала?
– Будет, конечно. Только одно дело – уроки, а другое – ансамбли.
– Ну, ансамбли… Их не заменяют разве?
– Женька, ты как с луны свалился! Столько лет играешь – и не знал? Ансамблей нет в программе. Это Ирина Вениаминовна по своей инициативе с нами до ночи возится. Бесплатно. Потому что ей так нравится.
– Правда? Я не знал. Тогда будем одни, без неё. Только теперь придётся пахать в полную силу. А то она приедет – расстроится.
– Значит, будем пахать. Но уговор: то время, которое сами себе назначим, не прогуливать. И куски текстов учить по-честному. Не так, как у нас с тобой бывает: то ты забыл, то я недоучила.
– А она говорила, когда вернётся?
– Сказала, что скоро.
– Хорошо… Даш!..
– Что?
– В общем, мир. Да?
– А у меня войны с тобой не было. Если у тебя мир, значит – мир!
Вечером я рассказала маме об Ирине Вениаминовне. Она разволновалась, сказала, что для больницы потребуются деньги. Большие деньги. Села за стол, начала что-то подсчитывать, потом бросила. В последнее время нам стало жить полегче: начали подрабатывать сёстры, мы больше не покупали лекарства для папы. Но денег всё же едва хватало, чтобы тянуть от зарплаты до зарплаты.
Потом мама вспомнила про хорошего терапевта, которому папа был обязан несколькими «лишними» годами жизни. Побежала к соседям звонить. Трубку Ирина Вениаминовна не взяла. А на следующий день из случайно услышанного в музыкальной школе разговора я узнала, что утром она уехала.
Последний год в школе… Вряд ли кто когда забудет этот ад. И дело даже не в количестве заданного. Начиная с сентября, каждый учитель принёс и взгромоздил на наши макушки свой кирпич ответственности за собственное будущее. В результате тащить этот груз стало просто невмоготу. Мой класс начало лихорадить. Ещё до Нового года все обзавелись репетиторами, ходили на какие-то курсы, обсуждали престижность того или иного вуза. Слава богу, выбирать будущую специальность и место дальнейшего обучения мне не пришлось. Я знала, что стану музыкантом. Но лихорадка захватила и меня. Точно так же готовились Женя и Лида. Только Жбанов – в технический, а Лида металась между экономическим и юридическим.
Конечно, на фоне всего этого наши со Жбановым ежедневные музыкальные занятия казались сумасшествием. Выкладывались мы по максимуму. Очень хотелось, чтобы Ирина Вениаминовна, вернувшись, увидела, оценила, обрадовалась. Да и времени до конкурса, которым мы всё-таки с Женькой «заболели», было не слишком много. В какой-то момент стало ясно, что продвигаемся мы не столь быстро, как хотелось бы. Я подошла к Елене Артёмовне и попросила её договориться с дежурной, чтобы нам позволили задерживаться после закрытия школы. Хотя бы на часик-полтора. Нас перестали гнать по звонку, урочный день продлился до девяти, а то и до половины десятого, и дело пошло быстрее.
Как странно и непривычно в ночной школе, когда эта «музыкальная шкатулка» вдруг затихает… Мне кажется, именно тогда я прочувствовала и полюбила её по-настоящему.
День за днём мы повторяли и повторяли одни и те же произведения. По такту, по кусочку. Зубрили тексты, добивались слитности, единения в исполнении. Работали над звуком. Занимались так, словно рядом была Ирина Вениаминовна. Мы вспомнили всё, чему она нас научила. Все приёмы игры, все особенности, способы, всё… Иногда мы спорили, критиковали, делали друг другу замечания. Потом снова играли и играли. А после, уставшие до чёртиков, голодные и неудовлетворенные, почему-то на цыпочках пробирались по тёмному коридору, звали ночного сторожа, он открывал нам входную дверь, и мы шли отсыпаться.
