Она слышит, как где-то в доме скрипит половица. Спустя секунду на этаже раздаются шаги их сына.
– Питер, уже поздно, – шепчет она. – Давай спать!
Но его понесло. Он вообще ее не слышит. Он все вещает и вещает, причем так, что каждое слово отдается во всех уголках дома.
– Нет, ну правда! – распаляется он. – Зачем нам вообще быть вместе при таком раскладе? Сама подумай. Дети уедут учиться, и мы останемся совсем одни, запертые в нашей бескровной имитации брака, как в ловушке.
Она не знает, плакать или смеяться. В любом случае остановиться она уже не сможет.
– Ты ничего не понимаешь, Питер! Вообще ничего!
Здесь, в маленьком уютном гнезде, свитом из одеяла, она вдруг ощущает, как ее неуправляемое «я» горячо истосковалось по однажды испытанному чувству – когда она забыла и обо всех проблемах, и об умирающем отце, и о свадьбе, которой не факт что ждала. Потому что в тот миг она сама себе создала другую проблему – похлеще прежних – где-то в глубине старого трейлера. Хотя в тот момент это не казалось проблемой. Тогда это было похоже на любовь, причем ее было столько, что можно было окунуться в это чувство с головой и смыть с себя все остальное, а затем вынырнуть в чистую успокаивающую тьму, где можно существовать спокойно и свободно, как во сне.
И самое ужасное, что этот сон сейчас сидит там, снаружи, в патио, пьет кровь и ждет, что она передумает.
– Да неужели? – говорит Питер откуда-то из глубины постели. –
Она высовывается из-под одеяла.
– Ты ведешь себя, как ребенок! – да, она осознает, насколько иронично это звучит, потому что она сама точно такой же ребенок, и из них никогда не получится нормальных взрослых.
Взрослость всегда будет образом, маской, которую они надевают, как броню, на свои ненасытные детские души.
– Черт возьми, – медленно произносит Питер. – Я просто хочу быть собой. Неужели это преступление?
– Да. Еще какое.
Он стонет:
– И как же мне тогда жить, если при этом не быть собой?
– Я не знаю, – честно отвечает она. – Правда, не знаю.
Лорна Фелт чувствует, как жесткая щетина на лице мужа трется о внутреннюю поверхность ее бедра и удивляется, что это на него нашло.
Они лежат под тантрической диаграммой правой ноги, под розово-желтыми линиями и символами просветления.
Под маленькой раковиной и лотосом.
Они лежат обнаженные, в постели, и Лорна млеет от удовольствия, пока Марк лижет, целует и покусывает ее так, как никогда не лизал, не целовал и не покусывал.
Она даже не закрывает глаз, чтобы удостовериться, что это тот самый мужчина, который в постели обычно разговаривает только о просроченной жильцами арендной плате.
Он возвышается над ней. Они целуются жестко, по-звериному, так, как люди, вероятно, целовались тысячелетия назад, до изобретения имен, одежды и дезодоранта.
Она вдруг чувствует себя нужной, желанной, и с каждым его движением в ней теплой патокой разливается наслаждение. Она хватается за это чувство – и за своего мужа – с жадным отчаянием, вонзаясь пальцами ему в спину и вжимаясь в его соленую от пота кожу, как в камни среди бушующего моря.
Она снова и снова шепчет его имя, а он – ее. А потом все слова иссякают, и она обвивает его ногами, и они перестают быть Марком, Лорной, Фелтами, и превращаются во что-то совершенно иное, чистое и вечное, как сама ночь.
Обезвоживание – один их самых частых симптомов у Роуэна, и прямо сейчас он страдает именно от него, хотя перед сном выхлебал целый пакет яблочно-бузинного сока. Во рту пересохло. В горле липко. Язык – как ком окаменевшей глины. И глотать неудобно.
Когда родители начали ругаться, он закинулся остатками «ночной няни», но ни жажда не прошла, ни сон не пришел. Так что он спускается в кухню налить себе воды.
Из прихожей он видит открытые двери патио – и в одной пижаме выходит на улицу. Ночь теплая, наверх ему не хочется – все равно родители еще ссорятся. Ему хочется с кем-то поговорить, разгрузить голову, пусть даже и с Уиллом.
– А чем ты занимаешься? – интересуется Роуэн, когда диалог более-менее входит в свое русло. – В смысле, у тебя есть работа?
– Я профессор. Специализируюсь на литературе эпохи романтизма. В основном на поэтах-вампирах. Хотя и Вордсвортом пришлось заниматься.
Роуэн впечатлен.
– В каком универе работаешь?
– Да в каком только не работал. Кембридж. Лондон. Эдинбург. За границей тоже бывал. Год преподавал в Валенсии. В итоге остановился на Манчестере. Там безопасно. Для вампиров, разумеется. Там что-то вроде сети поддержки.
– Сейчас еще преподаешь?
Уилл качает головой. Его взгляд грустнеет.
– Смешал работу с развлечениями. Перешел границы допустимого со студенткой. Точнее, с аспиранткой. А она была замужем. Тесс – так ее звали. Ну и слишком далеко зашел. В универе правду так и не узнали, но я все равно решил уволиться два года назад. Месяц провел в Сибири, прочищал мозги.
– В Сибири?