– Хорошо. – Он садится на диван, я сажусь сверху, и он накрывает нас обоих пледом. Я кладу голову ему на плечо, а он обнимает меня одной рукой. Так и не включив телевизор, он тихо спрашивает: – Что же мне с тобой делать, Пенни?
– Просто избавься от меня, – печально отвечаю я.
– Ни за что! – Он целует меня в макушку. – Хотел бы я понять, что творится у тебя в голове. В последнее время ты либо грустишь, либо злишься.
– Это все гормоны. – Я поднимаю голову и целую Илая в подбородок. – Я не могу их контролировать.
– Это я понять могу. Я хочу, чтобы ты знала: я не собираюсь с тобой ссориться. Я хочу тебя поддержать, и неважно, как сильно ты пытаешься меня оттолкнуть или затеять ругань из-за какой-то бессмыслицы, я никуда не уйду. Я всегда рядом, детка.
– Ты уверен, что этого хочешь?
– Конечно, – отвечает он. – Я весь твой.
Я вздыхаю ему в плечо, чувствуя, как мои чувства вновь поднимают свою уродливую голову.
– Жалко, что это неправда, – бормочу я. Илай поднимает мой подбородок, смотрит мне в глаза.
– Почему ты так говоришь?
– Потому что так оно и есть.
– Нет. Я весь твой. Больше ничей. И я никуда не уйду. Даже когда родится наш ребенок, я все равно останусь твоим.
Если он мой… тогда почему он ничего ко мне не чувствует?
Потому что он не понимает, что такое любовь, Пенни. Его поступки говорят о том, что он тебя любит, но может… Он просто не знает, что это такое.
И я совершенно ничего не могу с этим поделать.
Илай – очень аккуратный человек.
Я отлично это поняла, пожив в его квартире. Он складывает свои рубашки строго определенным способом, джинсы всегда вешает на специальную вешалку, а обувь расставляет в ровную линию. Все костюмы он хранит в чехлах, носки складывает вместе, а не сворачивает в клубочек, а затем аккуратно размещает в верхний ящик своего комода.
Никогда не видела ничего подобного.
Открыв ящик, я дотрагиваюсь до носков, гадая, что могло заставить человека потратить столько времени и разработать целую систему хранения чулочно-носочных изделий. Зачем вообще это делать? Интересно, он вообще заметит, если что-то изменится? Что, если я положу его короткий, ниже щиколотки, носок в пару к обычному черному? И зачем вообще ему черные носки? Я никогда не видела, чтобы он их носил. Ерунда какая-то.
Небольшой эксперимент уж точно не повредит.
Я беру несколько его спортивных носков и заменяю их длинными черными носками.
Затем открываю ящик с нижним бельем и пораженно замираю. Он складывает свои трусы в ровные аккуратные квадратики. Что за ужасная привычка. Это ведь трусы. Брось в ящик – и все. Где наше общество свернуло не туда, что мы решили, будто складывать нижнее белье – это абсолютно необходимое занятие?
Чувствуя раздражение, я запускаю руку в ящик и устраиваю там полнейший беспорядок. Удовлетворившись, я с улыбкой захлопываю оба ящика. Так-то лучше.
Мне хотелось заняться чем-нибудь еще. Немного послонявшись по квартире, я забрела в детскую и прислонилась к дверному косяку, уставившись на идеально ровные квадратики краски, которые Илай недавно нарисовал на стенах.
Одна стена – разные оттенки серого. Другая стена – синего. Третья стена – зеленая. Такие аккуратные, прямые линии.
А те, которые ему нравятся, он пометил звездочкой.
По-моему, это уж чересчур.
В спальне я замечаю банку краски, на которой лежит малярная кисть.
Что за чудесная находка.
Я беру кисть, поддеваю крышку ножом. Внутри – темно-серая краска, которая Илаю не слишком понравилась. Такая темная, что почти черная.
По-моему, довольно приятный цвет. И совсем маленькие дети видят все черно-белым, так почему бы не покрасить комнату в такой цвет, который наш малыш сможет по достоинству оценить?
Я обмакиваю кисть в краску и подношу ее к расчерченной синими квадратами стене. Рисую на ней огромную серую кляксу, а затем начинаю писать. Я даже не стараюсь быть аккуратной. Я просто наношу краску широкими взмахами, оставляя повсюду серые капли и потеки, и не успокаиваюсь, пока не разукрашиваю все три стены.
От этого мне становится легче.
Прошло полтора месяца с того самого дня, как я призналась ему в любви и раскрыла свой самый сокровенный секрет. Полтора месяца с того дня, как он в ужасе застыл после моих слов. Поменял ли он за это время свое мнение? Понятия не имею.
Трахаемся ли мы каждый день?
Да.
Должна ли я быть счастлива? Пожалуй.
Но мне грустно.
Я чувствую себя… подавленной.
Как будто меня просто используют.
Я и близко не похожа на ту женщину, которой когда-то была.
Блейкли думает, что я сошла с ума.
Винни считает, что я должна дать ему время.
Даже моя мама вмешалась и сказала, что ему может быть трудно выражать свои чувства.
Вот только я уже и сама не уверена, что его люблю.
