Бруно, конечно же, не ошибался – по крайней мере не полностью. Идеи импетуса – качества или силы, приводящих тело в движение и производящих движение (импетус или «сообщенное качество, – говорит он нам, – толкает [тело], покуда оно продолжает существовать»421; когда мы подбрасываем вверх какой-то предмет, то этому предмету сообщается пропорциональная легкость422, и среда не играет в этом движении никакой роли, хотя она и является одним из необходимых условий оного, так как, не будь пространства423, в котором оно могло бы происходить, никакое перемещение не было бы возможно), – на самом деле достаточно, чтобы ниспровергнуть физическую систему Аристотеля. В частности, ее достаточно, чтобы обосновать идею совокупности тел, объяснить их единство, их устойчивую связь вопреки отсутствию контакта между ними. Тем не менее для обоснования новой физической теории и даже для того, чтобы послужить подспорьем для коперниканской астрономии, этого отнюдь не достаточно. И этого недостаточно даже для обоснования физики Бруно. Ведь если физика импетуса, безусловно, согласуется с установленным им различением между движением корабля и движением находящихся на нем тел, она отнюдь не приравнивается к нему. К тому же до Бруно ни один из сторонников этой знаменитой теории не додумался вывести из нее следствия для примера с кораблем, которые извлек Бруно.
Это различение, в общих чертах равнозначное принципу относительности движения, как видно, предполагает формальное отрицание аристотелевской концепции места. Было бы даже справедливее утверждать, что одно возникает из другого.
Аристотелевская концепция места (мы уже говорили об этом, но стоит повторить)
Таким образом, Бруно явным образом отказывается от этого физического основания, равно как и от метафизической доктрины Аристотеля.
Сперва разберемся с физическим основанием425:
Учение о тяжелых и легких телах, которое мы находим у Аристотеля, – говорит нам Бруно, – совершенно неверно; и ниже мы утверждаем истинные положения: тяжелое и легкое не сказывается о природных телах, устроенных естественным образом, а также ни об их сферах в целом (de ipsis integris sphaeris)», ни об их частях (взятых в отдельности), если земному шару и всем звездам положено иметь части, составленные в одном месте.
Это учение, как мы знаем, проповедовал еще Коперник. Итак, Бруно продолжает426:
Тяжесть и легкость суть не что иное, как стремление частей в то место, куда они движутся либо где покоятся… потому некоторая часть кажется то тяжелой, то легкой; и однако там, где она зарождается, или там, где она должна находиться, она ни тяжелая, ни легкая; из этого следует, что «тяжелое» и «легкое» – всего лишь относительное различение, и оно не имеет никакого отношения к различиям абсолютных мест в мире. Потому Платон был прав, говоря в «Тимее», что в небе нет ничего находящегося вверху и ничего находящегося внизу, потому что оно одинаково во всех своих частях.
И чтобы подчеркнуть, что в великом споре между Аристотелем и Платоном – весьма ценное указание! – он принимает сторону последнего против первого, Бруно добавляет:
Аристотель напрасно пытается здесь возразить.
Как может быть иначе, ведь в учении о тяжести по большому счету правда на стороне Платона, который говорит в том же «Тимее», что тяжелое и легкое не существуют как
